Владимир Николаевич Васильев 
Весёлый Роджер на подводных крыльях ‑ Авторский сборник

Владимир Васильев
Весёлый Роджер на подводных крыльях
Авторский сборник

Весёлый Роджер на подводных крыльях.
Боевик со стрельбой в ритмах абордажа

1. Великолепная семерка

Ночной Нью‑Кросби стрелял в небо волшебством разноцветной рекламы, гудел клаксонами мобилей на перекрестках, зазывал гуляк‑прохожих в питейные, увеселительные и еще бог весть какие заведения. В этом районе города с наступлением темноты жизнь только начиналась: выходили на охоту накрашенные девицы, изрядно подвыпившие компании совершали шумные рейды по барам и кабакам, из‑за каждой двери, будь то жалюзи из бамбука или стеклопластик на фотоэлементах, доносились гомон, смех и музыка. По улицам носились ревущие стада мотоциклистов‑лихачей; за ними гонялись приземистые полицейские машины, истошно воя сиреной и невыносимо слепя вспышками мигалок. Ярко иллюминированные громады небоскребов напоминали нарядные рождественские елки, только невообразимо большие.
Арчибальд Элмер, двадцати шести лет, без определенных занятий, свернул с Брамм‑стрит на Гарднер‑авеню напротив центрального парка. Здание национальной библиотеки вторую неделю ремонтировали и Арчи двинулся вдоль невысокого ограждения.
– Эй, мистер!
Голос, произнесший это, был тихим и отчетливо‑зловещим. Арчи лениво обернулся. Позади стояли три верзилы‑негра.
– Слушаю вас, господа, – вяло проговорил Элмер, нисколько, впрочем, не испугавшись, хотя нож, выхваченный одним из них, внушал некоторые опасения.
– Советую опустошить карманы, – внятно сказал верзила с ножом, – и поживее!
Арчи усмехнулся: всего лишь карманы!
– Пошел вон, шоколадка!
Негры даже присели от неожиданности. Арчи ловко извлек из рукава куртки нунчаки и, не теряя времени даром, треснул ближайшего грабителя по курчавой башке. Раздался глухой стук и негр рухнул, как кедр на лесоповале. Перехват, размах – второй последовал за ним так же быстро и почти беззвучно, если не считать слабого удара тела об асфальт. Третьего словно ветром сдуло, только куртка мелькнула над оградой. Арчи удовлетворенно крякнул и спрятал верные свои палочки. Потом нагнулся, подобрал нож – отличный охотничий клинок со скобой и кровостоком, острый, как акулий зуб. Справедливо решив, что трофей он вполне заслужил двумя прекрасными ударами, Арчи сунул нож в узкий карман на бедре и быстро покинул место конфликта.
Через десять минут он опустился на высокий вертящийся табурет у стойки бара «Двенадцать баллов» и закурил почерневшую от времени трубку. С виду трубка пережила гораздо больше, чем ее хозяин. На спине кожаной куртки Элмера явственно проступал старый мастерский рисунок – ощерившийся череп и две скрещенные кости под ним.
– Привет, Арчи! – бармен привычно поставил перед Элмером бокал пива и аккуратно налил стаканчик доброго яванского рома.
Арчи кивнул, молча выцедил ром и ушел с пивом в угол, где дожидались дружки – Джон Трисель, Архипелаг и Сид‑Пивная Бочка.
Спустя примерно час в «Двенадцать баллов» ввалился приземистый крепыш в коричневом летном комбинезоне, остановился у входа и долго оглядывался. Завсегдатаи вроде Элмера смерили незнакомца ленивым оценивающим взглядом – подумаешь, забрел какой‑то пижон! – и тут же забыли о нем.
Вспомнить пришлось через четверть часа. Крепыш возник у столика, где сидел Арчи, мгновение изучал сидевших, потом хрипло осведомился:
– Кто из вас Арчибальд Элмер?
Отвечать не спешили. Арчи мрачно разглядывал незнакомца, соображая, за что могла бы им заинтересоваться полиция, если это, конечно, полицейский. А похоже. Незнакомец нисколько не тушевался под пристальными взглядами. Наконец Сид‑Пивная Бочка прищурился и нагло спросил:
– А ты кто такой, мистер Спрашивающий?
Крепыш, даже не шевельнулся в его сторону.
– Я ищу Арчибальда Элмера.
Сид смешно хрюкнул и обернулся к друзьям.
– Гм! Он не понимает, когда к нему обращаются!
Крепыш с презрением глянул на Сида.
– А тебя, Пивная Бочка, я попросил бы заткнуться.
Сид вскочил.
– Чего?
Крепыш легонько двинул его по лбу.
– Потухни, приятель! – и тихо добавил: – Я – капитан Фло.
Капитана Фло знали все, но мало кто его видел. Фло, имя‑легенда! Лгать крепыш не мог, спекулировать именем капитана Фло было равносильно самоубийству. Сид испуганно засопел, потирая лоб; Арчи рывком выдернул стул из‑под дремлющего за соседним столиком старика. Старик сверзился на пол.
– Садитесь, Капитан! Я – Элмер.
Фло кивнул, но не сел.
– Пойдем, Арчи. Разговор есть, – он развернулся и побрел к выходу. Элмер послушно двинулся следом.

Бруно Фальконе, более известный как Бруно Кертис, двадцати шести лет, без определенных занятий, валялся на измятой постели и таращился на экран эс‑ви. Передавали бейсбольный матч на первенство штата. По вогнутому экрану метался мячик, слышались резкие щелчки бит.
Только что Бруно выгнал очередную подружку, подцепленную ночью, выдул остатки пива и теперь размышлял где бы раздобыть денег на начавшуюся неделю. Можно было спереть мобиль. Но сержант его уже предупредил: еще раз и Бруно не миновать пары лет тюрьмы. Позавчерашняя попытка заняться рэкетом вылилась в несколько крепких подзатыльников и продолжительный бег через самое сердце трущоб Манотекса. Изображать из себя слепого гитариста на площади не стоило, во‑первых из‑за мизерного сбора, а во‑вторых – кто поверит, что он слепой, если в последний раз едва на площадь ступил Бельмондо, Бруно уже улепетывал во все лопатки, прихватив, впрочем, и гитару, и шляпу с монетками. Денег не осталось совершенно – кто бы мог предположить, что хрупкое и юное ночное создание жрет виски как рассохшаяся бочка и постоянно требует еще?
Вероятно, предстояло снова слоняться по городу в поисках случайного заработка.
Но судьба распорядилась иначе. Засвистел видеофон; Бруно встрепенулся и ударил по клавише ответа.
– Привет, макаронник! – улыбнулся с экрана Арчи Элмер.
– О‑о‑о! – обрадовался Кертис, и неспроста: звонок Арчи сулил новости. Позади Элмера в будке стоял еще кто‑то. Бруно решил пока побольше слушать, поменьше болтать.
– Ты как всегда на мели, приятель?
Бруно развел руками:
– Увы, Арчи, женщины так много пьют, едят и курят, что на себя денег уже не остается.
Элмер обернулся к своему спутнику с видом: «Я же говорил!»
– Слушай, Бруно, есть выгодное дельце. Со стрельбой, погонями и потасовками. В прекрасной компании. И не говори, пожалуйста, что тебе надоели приключения – платит нам сам капитан Фло!
Арчи обернулся еще раз и указал на коренастого крепыша позади себя.
Кертис и не думал отказываться. Унылая жизнь бездельника уже порядком приелась ему, натуре живой и непоседливой.
– Согласен! – немедленно завопил он и добавил уже спокойнее: – На Бруно Кертиса можете положиться, капитан!

Подойдя к кассе, Крис, улыбаясь, сунул миловидной кассирше бакс и вежливо произнес:
– Пожалуйста, девяносто семь центов, мисс!
Улыбка Криса всегда обезоруживала девиц, подобных этой. Левой рукой он тут же стащил пачку пятидолларовых бумажек. Увидел бы кто как вывернулась при этом его рука! Словно и костей‑то в ней вовсе не было…
Кассирша улыбнулась в ответ, ничего не замечая, и пока она стучала по клавишам, Крис стянул все семь стодолларовых банкнот.
– Спасибо за покупку, мистер!
Девушка так ничего и не поняла. Крис расшаркался, прижимая к груди купленный мяч, и неторопливо покинул универмаг.
Около мэрии в переулке, похожем на чисто выметенную крысиную нору, он воровато оглянулся и зафутболил ненужный мяч через ограду.
Потом Крис сел в автобус, едущий в сторону ипподрома. За три остановки в его карман перекочевали два бумажника, четыре золотых кольца, семь наручных часов и одни карманные, а также витой серебряный браслет, кажется, с гранатом. Выйдя напротив ресторана «Глоб» Крис загадал: если в бумажниках больше трех сотен, на сегодня хватит, если меньше – продолжу.
Солнце сияло вовсю, деревья зеленели и радостно шевелились, приветствуя наступающее лето. Крис довольно жмурился, усаживаясь на скамейку у памятника Хлайку, чтобы проверить добычу.
В бумажниках оказалось семьсот двадцать долларов с мелочью, водительские права на имя Роберта Дуайта и куча визиток. Крис удивился: какого черта публика с такими бумажниками и золотыми кольцами ездит в общественном транспорте? Непостижимая страна! А впрочем, ладно, поработал сегодня на славу, можно несколько дней отдыхать, или, как говорил его учитель‑русский, оттягиваться.
И тут рядом не скамейку опустился парень в кожаной куртке и линялых ковбойских джинсах. Возник он словно из‑под земли, Крис едва успел спрятать бумажники в карман.
– Привет, Крис! С днем рождения!
Кристофер Дейзи, которому сегодня и вправду исполнилось двадцать шесть лет, нахмурился.
– Простите, мистер, вы, должно быть, ошиблись.
– Да ладно, Крис, брось, тебе это не идет. Я‑то знаю кто ты и чем эанимаешься – пощипал олухов на совесть, полавтобуса, небось, сейчас охает и ругается. Кстати, – Арчи ухмыльнулся. – Верни мои часы, пожалуйста. «Кросс‑оптим».
Дейзи мрачно сунул руку в карман и извлек несколько наручных часов.
– На, забирай.
Арчи нацепил свои «Кросс‑оптим» и весело представился:
– Меня зовут Арчибальд Элмер…
– Что нужно? – хмуро перебил Крис. Он не любил, когда оставались свидетели его промысла.
– Есть дело.
– К дьяволу! Я завязал с громкими делами. Хватит.
– Дело того стоит, – пожал плечами Арчи.
Крис свирепо выпалил:
– Я же сказал – к дьяволу!
Арчи встал.
– Жаль, – он выдержал положенную паузу, вздохнул и скорбно добавил: – Капитан Фло сказал еще, чтобы ты не очень удивлялся, если на свет божий всплывут некоторые подробности мармоннской резни.
Дейзи чуть заметно побледнел и уставился на Элмера. Взгляд его вполне мог воспламенить газету. Арчи выжидательно глядел ему в глаза.
– Ладно, – протянул Крис напряженно. – Что я должен делать?
Арчи был краток:
– Всего лишь выслушать капитана Фло. Пошли!
Крис Дейзи медленно поднялся со скамьи.
– Надо же! – горько усмехнулся он. – Минута, и я иду за тобой, словно собачонка. Весело же я встретил свое двадцатишестилетие!
Арчи обернулся и легонько потрепал его по плечу.
– Ничего приятель! Через два часа ты это расценишь как подарок на именины.
Крис вяло отмахнулся и спросил:
– Слушай, а почему ты молчал, когда я снимал с тебя часы?
Арчи расплылся в улыбке:
– А что, мне нужно было хватать тебя за шиворот и орать: «Держи вора»?

Днем кафе почти всегда пустовало, тишину в зале нарушал только слабый стрекот вентилятора‑кондиционера. Стереовизор хозяин выключил еще утром и редкие посетители развлекались как могли: парочка у окна рисовала на салфетках чертиков и поминутно прыскала, отворачиваясь к окну; какой‑то трудяга мирно спал, уронив голову на столешницу, рядом с ним стояла недопитая чашечка кофе. Эрвин Капелька, задрав ноги на стойку и попыхивая сигарой, читал «Утренние новости». Ничто не предвещало неожиданностей.
Тяжелый трейлер компании «Лопл Триджентик» вывернул со стороны Западного шоссе и пополз прямо на кафе. Перед самым входом дорога резко сворачивала влево и посетители могли часто видеть, как скоростные мобили, готовые вот‑вот въехать прямо в зал, вдруг уходят в сторону и только жужжание приводов мягко толкается снаружи в стеклопластик. Поэтому никто сначала не обратил на грузовик внимания. Выстрелы в кафе услышать не могли. Девушка у окна, взвизгнув, дернула своего приятеля за руку лишь когда трейлер подмял под себя полосатый бордюр, сбил столбик дорожного знака и въехал на тротуар. Парочка едва успела отскочить, грузовик с хрустом вломился в прозрачный стеклопластик; раздвигая столики и опрокидывая стулья, доехал почти до стойки бара, заглох и остановился.
Бармен, выскочив из подсобки на грохот, ошарашенно застыл посреди зала. В наступившей тишине слышались только нервные шаги по осколкам пластика – это, стараясь казаться незаметным, крался к выходу заспанный трудяга. Парочка исчезла еще раньше. Бармен, видимо, потерял дар речи; замерев и опустив руку с полотенцем, он таращился на грузовик, словно неандерталец на воздушный шар.
Эрвин Капелька опустил газету, аккуратно сбил пепел с сигары и с ужасающим спокойствием предположил:
– Может быть, он хочет кофе, Джимми?
Бармен вздрогнул и посмотрел на Эрвина. Он ожидал, что толстяк вновь уткнется в газету, но Капелька проявил больше интереса, чем обычно: чтение отложил, снял ноги со стойки и приготовился наблюдать, дымя сигарой.
И только сейчас Джимми‑бармен заметил в лобовом стекле грузовика две дырочки от пуль и пустоту на месте водителя. Он, нетвердо шагнув, открыл дверь; сверху на него мешком свалился мертвый шофер в синем комбинезоне «Лопл Триджентик». Крови почти не было, стрелял, наверное, снайпер. Джимми беспомощно склонился над безвольным телом и так же беспомощно повернулся к Капельке, который, как болтали в округе, мог абсолютно все.
Капелька, вынув сигару из пухлых губ, сказал:
– Пожалуй, стоит вызвать полицию.
Полиция явилась через семь минут. У кафе на улице собралось с десяток зевак, Джимми, заикаясь от волнения, объяснялся с инспектором, сержант расхаживал с рулеткой, блокнотом и очень умным видом, еще двое копов стояли у входа и у дыры в витрине, никого не пуская внутрь.
Эрвина Капельку Арчи дождался только спустя полтора часа. Городишко был крохотный, Арчи, шагая рядом с Эрвином, вынужденно раскланивался со всеми встречными. Толстяк делал это с видимым удовольствием. Наконец они подошли к небольшому, увитому плющом домику, избранному Капелькой под жилище. Двор утопал в сочной мясистой зелени, навевающей смутные догадки о тропиках. Внутри домик оказался таким же милым, как и снаружи. Арчи приятно изумился уюту и умиротворенности, царящим в комнатах Эрвина. Невольно он сравнивал их со своей берлогой и сравнение было явно не в пользу последней.
– Итак, – сказал хозяин, разливая дорогой французский коньяк по изысканным хрустальным рюмкам в виде морских раковин, – что понадобилось от меня Капитану Фло?
Арчи вздрогнул: он не успел еще и полслова сказать Эрвину о цели своего визита.
– Простите, – Арчи слегка замялся, – а из чего, собственно, следует, что меня послал Фло?
Толстяк усмехнулся:
– Из Нью‑Кросби с такой татуировкой к старине Эрвину могут пожаловать только от капитана Фло.
Арчи покосился на свое левое запястье – там красовался вытатуированный еще во время службы на флоте якорь.
– А почему вы решили, что я из Нью‑Кросби?
Толстяк прямо‑таки цвел от счастья, когда демонстрировал свою проницательность. Он вытащил у Элмера из нагрудного кармана свежий номер «Н‑К Джорнинг Пост».
– Это утренний выпуск, я вижу заглавие статьи о процессе Буша. До Брендона он докатится только к обеду.
– Н‑да, – протянул Арчи. Выводы показались ему несколько натянутыми, хотя Капелька все угадал верно. – Ладно. Капитан Фло просил передать, что есть возможность одновременно развеяться, поплавать, поработать головой и попутно оказать Капитану Фло услугу, кроме всего прочего еще и прилично заработав.
Арчи пытливо взглянул на Капельку. Тот молча прикуривал сигару. Фло предупреждал, что толстяк консервативен и может упереться, поэтому Арчи, очертя голову, принялся уламывать его, на все лады понося унылую серую жизнь в провинции и расхваливая прибыльность интересного предприятия. Эрвин слушал его минуты две. Потом прервал коротким энергичным жестом:
– Не пыли, приятель. Из тридцати девяти лет жизни двадцать три я отдал капитану Фло. Я согласен.
Арчи облегченно вздохнул.

Гордон Лу, известный на весь Бьюк‑Даунт двадцатишестилетний шалопай, словно сквозь землю провалился. Арчи обошел все данные капитаном адреса, все девять; многочисленные родственники Лу однообразно повторяли: «Горди ушел, может быть он у тетушки…»; «…нет‑нет, не появлялся, должно быть навещает матушку»; «Нет его, проваливай, приятель»; и так девять раз подряд.
Неизвестно, кого он там навещал, но Арчи обнаружил Лу в полицейском участке. Тот держался уверенно и беспардонно, словно решетки на окнах и рослый долдон у двери, состоящий в основном из квадратной челюсти, каски и рыжих волосатых кулаков, милы ему беспредельно, а полицейский участок – дом родной.
Впрочем, последнее было не так уж далеко от истины. К Лу здесь привыкли. Лысоватый полный полицейский, расстегнувший рубашку чуть ли не до пупа, уныло спрашивал; Горди – отвечал, живо и очень охотно.
– Ну что он тебе такого сделал, Лу?
– Как что?! Сказал, что я – дерьмо!
– И из‑за этого стоило вышибать ему мозги?
Лу удивился:
– А что, надо было сказать, что он тоже дерьмо?
– Ну хоть бы и так, черт возьми!
– Ты же знаешь, Пит, это не в моих правилах.
– Но он вдвое больше тебя! И вчетверо сильнее!
Лу напыжился и, казалось, даже засветился от гордости:
– Ну, и кто кому вышиб мозги?
Полицейский схватился за голову:
– Господи, убрался бы ты из города, я бы ламбаду сплясал на площади, при всех, ей‑богу! Ну скажи мне, Лу, скажи на милость какого черта ты поколотил этого быка?
Лу пожал плечами:
– Он сказал, что я – дерьмо…
Полицейский взвыл и обернулся, заметив наконец Арчи.
– Здравствуйте, сэр! – Арчи шагнул вперед, к столу. Полицейский потянулся к шее, словно хотел поправить галстук, но потом сообразил, что галстук висит на спинке стула, махнул поднятой рукой и сел.
– В чем дело?
Арчи, вопросительно глядя на него, уточнил:
– Похоже, вы не прочь избавиться от этого типа?
Пит прищурился, словно хотел сказать: «Что‑что?»
Арчи твердо, насколько смог, предложил:
– Если он ничего серьезного не натворил, сэр, и вы согласны его отпустить, я обязуюсь увезти его отсюда минимум на полгода.
Коп повернулся к Горди.
– Ты слышал?
Тот кивнул.
Тогда Пит вскочил, пересек комнату и с треском распахнул дверь. Долдон в каске даже не пошевелился.
– Убирайся! Я не знаю, почему я должен верить этому человеку, но я даю тебе шанс. И учти: если завтра я встречу тебя в городе, Лу, будь уверен, упеку на шесть месяцев. Надоел ты мне до смерти!
Арчи мысленно поздравил себя с успехом. Но Лу вдруг развалился на стуле и заявил с крайне независимым видом:
– А может, я с ним и не пойду!
Арчи заулыбался:
– Эй, Горди, не дури и не заставляй называть себя дерьмом, тебе это, кажется, не по нраву.
Полицейский заорал:
– Все! Хватит! Или ты идешь с этим… гм… джентльменом, или шесть месяцев заключения. Сегодня! Сейчас! Девятьсот девяносто девять тысяч чертей!
Лу поспешно вскочил:
– Иду, иду! Выбор не очень‑то велик, Пит, и я думаю, что не ошибся.
Он схватил кепку, на которой сидел все это время, и выскользнул за дверь. Арчи попрощался и вышел следом. Лу, не оборачиваясь, шагал прочь по улице.
– Эй, Гордон Лу! – окликнул его Арчи. – Иди‑ка сюда.
Что‑то в его голосе заставило Лу замереть и неохотно вернуться. Арчи подождал пока он приблизится.
– Нам в другую сторону, – сказал он жестко.
Развернулся и пошел, зная, что Лу не посмеет сбежать и последует за ним.
Арчи не ошибся.

Если Лу обнаружился в полицейском участке, то Марка Мортимера Арчи нашел и вовсе в тюрьме. Мортимер был единственным, чьей фотографии не оказалось у капитана Фло, и единственным, кому Фло посоветовал с ходу выложить всю правду.
Арчи бесстрастно и негромко выложил.
– Остался ты, Марк, и еще один парень по имени Оскар Слэш.
Марк казался спокойным.
– Кого ты уже успел завербовать?
Арчи стал отвечать, потому что так советовал Фло.
– Сначала капитан Фло нашел и уговорил меня, а я уже сумел найти общий язык с четырьмя парнями – моим дружком Бруно Фальконе…
– Это тот, которого все называют Бруно Кертисом и которого терпеть не может Бельмондо?
Арчи удивился, что Мортимер это знает, но виду не подал.
– Да, это он. Кроме того, один малый из Бьюк‑Даунта в Паноме, зовут его Гордон Лу, далее – Крис Дейзи из…
– Крис? Ты хочешь сказать, что уговорил на эту авантюру Криса? – Марк презрительно хмыкнул.
Арчи поколебался.
– Его пришлось припугнуть, – наконец пояснил он.
Марк откровенно заулыбался:
– Парень, если ты хочешь сказать, что способен запугать Криса Дейзи, то скажи это кому‑нибудь другому.
Смешался Арчи всего на секунду.
– Собственно, я передал ему всего одну фразу капитана Фло: если он откажется, раскроются некоторые детали мармоннского дельца. И все.
Мортимер недоверчиво посмотрел на Элмера.
– Фло ничего не может об этом знать.
Арчи немедленно пожал плечами:
– Спросишь у капитана Фло сам. Не в свои дела я никогда не лезу.
Прозвучало это достаточно убедительно и Арчи решил, что стоит перевести разговор в другое русло.
– Кстати, откуда ты знаешь Криса?
Мортимер криво усмехнулся:
– А откуда я знаю Бруно Кертиса?
Арчи зашелся смехом. Однако, этот парень не промах!
– Извини! Это ведь тоже не мое дело.
Арчи умолк, ожидая, что решит Мортимер. Тот сидел за мелкой проволочной сеткой с крайне независимым видом, словно происходило это не в Трэдфилдской тюрьме, а где‑нибудь в баре на Гринли.
Молчали они долго, охранник даже стал с неудовольствием коситься на них, словно хотел спросить: «Какого черта было добиваться свидания? Чтобы сидеть и молчать?»
Наконец Арчи не выдержал:
– Ну, так что же ты скажешь, Марк?
Тот равнодушно опустил взгляд с потолка, куда неотрывно глядел последние минуты. Глаза его были невинными, словно у младенца.
– А какое отношение имеет все это ко мне? Конкретно ко мне?
– То есть? – не понял Арчи.
– Я отбываю срок. Осталось еще порядком. Во всяком случае, двадцатисемилетие я тоже встречу в камере.
Арчи хлопнул себя по лбу.
– Черт! Я совсем забыл! Капитан Фло сказал, что в случае согласия оставшийся срок тебе скостят.
Элмер действительно забыл об этом упомянуть, но Мортимер ему, конечно же, не поверил. Впрочем, это не имело особого значения: Марк знал, что Фло слов на ветер не бросает. В душе он давно уже согласился. Однако нужно было соблюсти знаменитый имидж Марка Мортимера, и он делал вид, что еще колеблется, взвешивает все «за и «против».
Но вдруг парень по ту сторону сетки, назвавшийся Арчибальдом Элмером, понимающе усмехнулся:
– Да будет тебе, Марк! Я же вижу, что ты согласен. Не скажешь ведь ты, что полтора года тюрьмы прельщают тебя больше предложения Капитана Фло?
И Марк сдался:
– Ты прав, черт возьми!

Остался один: Оскар Слэш по кличке Бегемот. Оскар не был ни толстым, ни просто крупным человеком; прозвище прилипло к нему еще в юношеские годы, когда на пикнике он в одиночку слопал целый котелок гречневой каши, предназначавшийся семерым, и навеки стал Бегемотом.
С ним вообще не возникло никаких проблем: Оскар валялся мертвецки пьяным в собственной квартире недалеко от центра Хрид‑Сити. Арчи просто погрузил его в такси, отвез к станции междугородки и через минуту уже ловил такси в Нью Кросби. Слэш не подавал никаких признаков жизни. В таком виде Арчи и доставил его в резиденцию капитана Фло.
Первое задание босса можно было считать выполненным.

2. Вперед, в прошлое

Когда к пробездельничавшей неделю шестерке присоединился свежевыбритый и благоухающий Марк Мортимер, Капитан Фло собрал всех в небольшом холле перед своим кабинетом. Одну из стен украшал черный пиратский флаг с неизменным черепом и песочными часами.
Арчи Элмер и Капелька выглядели спокойными; Кертис цвел от восторга – целую неделю он ел, спал и пил, не утруждая себя мыслями о деньгах; Крис Дейзи был мрачен, как зимний Везувий; Слэш‑Бегемот – равнодушен; Горди Лу старался смотреться посолиднее, но получалось это у него не очень; о Мортимере пока трудно было что‑нибудь сказать.
Фло посмотрел на собранную команду, рассевшуюся в креслах, улыбнулся и начал:
– Итак, господа, насколько я знаю, каждый из вас не всегда и не во всем ладил с химерой, именуемой «законом». И – что вполне естественно – каждый кое‑чему научился.
Фло сделал паузу, никто его не перебил, и это Капитану понравилось, еще раз убедив его в правильности выбора.
– Мне нужно ваше умение. Умение бойцов, ловчил и авантюристов. Разумеется, не задаром. Вы, конечно, не прочь завести кругленький счет в Национальном банке и до конца дней своих не знать нужды в средствах. Это я предлагаю вам взамен вашего умения.
Фло снова умолк и слегка выждал. Глаза всех присутствующих, обращенные к нему, выражали интерес – в зависимости от темперамента – от живейшего, до сдержанного. Фло снова улыбнулся.
– Я предлагаю попиратствовать, господа. Нет‑нет, никакого риска, – поднял руку Фло, – действовать будем в семнадцатом веке.
С Международной Комиссией по охране морских перевозок Фло конфликтовать не собирался. Это радовало.
В холле напряженной струной запела абсолютная недоуменная тишина.
– Я имею в своем распоряжении машину времени. И намерен ее использовать. Все, что нам придется делать, это отбиваться на современном, оснащенном последними системами оружия и боевой техники, судне от средневековых парусников с их смехотворными фитильными пушками и в лучшем случае – мушкетами.
Капитаном «Орхидеи» буду я. Позвольте представить вам команду, куда вы, надеюсь, органично вольетесь.
Фло встал, пересек холл и толкнул дверь в собственный кабинет.
– Питер Зборовски, старший помощник капитана. В рекомендациях не нуждается.
Питер был свиреп. От башмаков с квадратными носками до повязки на глазу. Эдакий бравый корсар, не хватало только повязанного по‑пиратски пестрого платка да степенного попугая на плече.
– Ларри Робинсон, механик.
Худенький, чтобы не сказать плюгавенький, человечишка в круглых старомодных очках. Руки по локоть в масле, все как положено. На флибустьера он никак не смахивал, хотя… Но об этом позже.
– Ван Баттум, кок.
Дебелый голландец, зачатый и выросший на камбузе, из тех, кого на суше преследует «береговая болезнь» и кто в состоянии при восьми баллах есть салями без хлеба и закусывать сгущенкой, искренне изумляясь при этом, почему бедняги‑пассажиры повисли на фальшборте и блюют.
– Сэр Юстас, шеф спасательной команды.
Тут семерка и вовсе разинула рты. Вернее, шестерка, ибо Эрвин Капелька был как раз в курсе.
Из кабинета неспешно и величаво вышел громадный пес‑ньюфаундленд. Роскошная черная шерсть с медным отливом, мощные клыки и лапы, умнейшие темные глаза. Сэр Юстас прошествовал мимо изумленной команды и уселся, разинув пасть и свесив набок длинный розовый язык, у ног Капитана Фло.
– Эрвин Капелька назначен боцманом, Арчибальд Элмер – его помощником. Остальные, понятно, матросами. Первейшим моим условием будет железная дисциплина. С момента вашего согласия на участие в плавании я – ваш Бог, ваш папа и ваша мама. Приказы выполнять немедленно и не рассуждая. За это я вам, собственно, и плачу. Кто согласия не изъявит, может встать и уйти, его миллион золотом будет поделен между оставшимися. Прошу всех вновьприбывших по очереди подтвердить согласие. Звукозаписывающая аппаратура включена. Мистер Элмер и мистер Капелька уже высказались в пользу своего участия в предприятии. Итак, мистер Слэш?
Бегемот поскреб подбородок.
– Хоть оружие‑то дадут?
– Сколько угодно! – заверил Фло.
– А выпивку?
– Только не на вахте.
Слэш развел руками:
– Что же тут решать‑то? Согласен, ясное дело.
– Мистер Мортимер?
Марк переглянулся с Крисом Дейзи (они сразу же оказались рядом, с первых минут).
– Надеемся, что Вы сознаете, что делаете, Капитан. Мы Ваши.
Крис кивнул, едва только Марк умолк. Кивнул солидно, как представитель «Форд Моторс» на всемирной Автоярмарке.
– Прекрасно! Бруно?
– Нет вопросов! На абордаж! По марсам и салингам!!
– Спокойнее, приятель! Меньше страсти, – поумерил пыл итальянца Фло. – Лу?
Горди напыжился:
– Только покажите, в кого стрелять, Кэп!
– О'кей, – подвел черту Фло. – Я вижу, что не ошибся в вас.
Он замолчал, потрепал Юстаса по лохматой голове. А потом его голос враз из вежливого стал капитанским.
– С сегодняшнего дня командует вами Питер. Общая подготовка, изучение «Орхидеи» и оружия. Слэш, ты, кажется, в прошлом механик – углубленный курс, Ларри, займешься им. Чтоб тебя заменить смог! Ясно?
Очкарик кивнул, Слэш вздохнул.
– И не пищать, корсары! Дрейк по сравнению с нами – мальчик! Доступно?
– Йо‑хо‑хо! – совершенно серьезно сказал Дейзи.
«И бутылка рому», – подумал каждый.
И началось. Питер гонял их, как сержант новобранцев, даже Капельку. Кстати, толстяк оказался не таким уж заплывшим: от пола отжимался полсотни раз даже не запыхавшись, а на перекладине такие вещи вытворял, что маленький, склепанный из сплошных мускулов гимнаст Лу, рот разевал от удивления. Капелька явно держал себя в форме в своем занюханном провинциальном Брендоне.
Выяснилось, что Крис так стреляет из любого оружия, что вызывать его на дуэль было чистым самоубийством, даже если Крису завязать глаза;
что малыш‑Лу голой рукой шутя ломает шесть кирпичей, легко садится на поперечный шпагат и ловит на лету стрелу, пущенную из спортивного лука;
что Арчи лучше не трогать, если с ним нунчаки, а если не с ним, то лучше нападать вдвоем‑втроем, и желательно с Лу;
что Оскар Слэш водит все – от вертолета до подводной лодки;
что Юстас понимает человеческую речь – провалиться всем на месте, если это не так! Дьявольски смышленый пес;
что Бруно Кертиса можно последовательно запаковать в смирительную рубашку, наручники, кандалы, мешок и бросить с моста в море: он освободится еще в полете и рассмеется вам в лицо;
что Ван Баттум – кок милостью божией;
что механик Робинсон вовсе не такой хлюпик, каким кажется. Шесть кирпичей он, правда, не мог осилить, а вот с тремя справлялся вполне;
что Питер тоже мог все это и еще чуть‑чуть, а уж сам Капитан Фло мог еще больше.
Выяснилось, что «Орхидея» – чудо. Плод инженерного гения военных судостроителей. Композитный корпус, управляемые суперкавитирующие крылья, водометные движители прогрессивного режима, скользящее покрытие типа «чешуя», резервные воздушные винты регулируемого шага…
Тримаран на подводных крыльях! С разделяемыми секциями. Средняя – основная, четырехуровневая. Боковые – двухуровневые. И скорость, скорость – 86 узлов в штиль! Сказка…
Оскар Слэш с Ларри‑очкариком неделями не вылазили из машинного отделения.
В общем, месяц пролетел как один день. Команда постепенно становилась Командой, где каждый за всех и все за одного. Фло подобрал именно таких людей, на которых впоследствии мог положиться. Не зря он так долго выбирал.

Рассекая умопомрачительно синюю волну, «Орхидея» понеслась прочь от причала, мгновенно встав на крылья. Арчи не переставал поражаться ее способностям: пройти над Бермудскими банками на тридцати узлах даже не чиркнув по песку! И глубина‑то глубина под килем… ох, пардон, под крыльями! – всего‑навсего два фута! Ну и ну! Ларри что‑то объяснял насчет разницы давлений под и над крылом, песок, де, более плотная среда, чем вода, поэтому над мелью давление снизу на крылья возрастает, судно приподнимается и проходит, словно на подушке. Арчи сразу не поверил: мель есть мель, что там давление… Пришлось убедиться.
Фло, Питер и Капелька расположились в рубке; Капитан в кресле у мониторов, Питер за штурвалом, боцман просто у двери. Навстречу тримарану, изредка вспенивая макушки, стройными рядами ползли океанские волны. Рубка находилась на самом верху, на четвертом уровне, от воды ее отделяло добрых сорок футов. Сразу за рубкой, надежно принайтованный, притаился небольшой боевой вертолет класса «Шершень». Остальное пространство четвертого уровня занимала открытая палуба.
На третьем уровне располагались все боевые системы – пушки, ракеты, пулеметы, оперативный боезапас, торпедные пускатели, военный компьютер «Полтава» (кличка – Зародыш), датчики систем наблюдения, мониторы, и прочая, и прочая, и прочая…
Здесь, прильнув к лобовым стеклам, вглядывались в морские дали трое: вахтенный – Арчибальд Элмер, и зашедшие поболтать Марк и Крис. Последнее время эта троица много времени проводила вместе.
А Бруно Кертис очень сдружился с Гордоном Лу – оба невысокие, ладные и достаточно беззаботные. Сейчас они сидели у Ван Баттума на камбузе, где были частыми гостями. Камбуз располагался по правому борту второго уровня, ближе к носу. Весь нос занимала просторная для одиннадцати человек кают‑компания. Пожалуй, в ней и тридцать человек не чувствовали бы себя стесненными. Напротив камбуза по левому борту тянулись склады, а на корме находились жилые каюты. Капитан Фло и Питер Зборовски поселились в одноместных, остальные жили по двое: Мортимер с Дейзи, Арчи с толстяком Капелькой, Лу с Кертисом, а Слэш Бегемот с механиком Ларри, понятно: они сошлись на почве своих машин. Кок Ван Баттум обитал прямо на камбузе, там у него имелась крохотная уютная каютка. Для Юстаса соорудили на самой корме специальный вольер, всегда открытый и на кормовую палубу, и в коридор‑твиндек. В настоящий момент пес беззаботно спал, потому что его никто не потрудился разбудить, а на качку он обращал не больше внимания, чем мы на вращение Земли.
Второй ярус опоясывала замкнутая галерея, от фальшборта до стен кают целый ярд. Балкон балконом, да простят моряки…
Весь нижний ярус занимали склады, топливные баки и машинное отделение, царство Ларри и Бегемота. Оба сидели в дежурке – чистой, полной датчиков и приборов каюте.
Итак, «Орхидея» отчалила второго июля в два десять пополудни. Лу отдал носовой, Кертис – кормовой, Зборовски дал «малый вперед», ожили два из четырех водометов средней ступени…
А потом все собрались там, где описано.
– С богом, – вздохнул Капитан Фло, начиная свое предприятие. Питер стоял у штурвала, сунув левую руку в карман. Капелька вышел на воздух, оставив дверь открытой; в рубку врывался соленый ветер, принося шум волн и крики чаек. Капелька чадил трубкой: в море сигар он не признавал.
– Да, – сказал Марк Мортимер, вспоминая осточертевшую камеру, – сидел бы я сейчас в Трэдфилде…
Арчи улыбнулся, вспоминая разговор во время свидания и недовольного охранника; Крис косился то на Марка, то на Элмера. Тихонько тикали на запястье Арчи часы, однажды уже побывавшие у Криса в кармане.
– Ну и кофе ты варишь, Ван… М‑м‑м… зажмурился от удовольствия Бруно. Кофе он обожал.
Кок разлил ароматную жидкость по чашечкам.
– Почему ты его называешь «Ван»? – проворчал Горди, принюхиваясь. Кофе он обожал не меньше. – Это же только полфамилии. Все равно, что тебя назвать не Фальконе, а Фаль.
– Да ладно, – вздохнул голландец. – Все так называют. Тебе сколько сахару, Лу? Никак не запомню…
Работу водометов лучше всего было слышно внизу, в трюме. Тихий гул никогда не покидал дежурку машинного отделения, разве только у причала.
– Подумать только – машина времени! Это же… – Слэш Бегемот развел руками, не в силах выразить свои чувства.
Ларри, развалясь в кресле, невнимательно листал журнал «Турбина».
– Да она с приветом, Оскар. Военные ее поэтому и продали Капитану.
Слэш не понял.
– Что значит «с приветом»?
Ларри отложил «Турбину».
– А ты не знаешь? Капитан, вроде, объяснял… Хотя, вас тогда еще не было. В общем, она работает только назад, в прошлое. Относительно нынешнего года. Прыгнул сегодня, пробыл в прошлом месяц, возвращаешься ровно через месяц после старта, и никак иначе. Понял?
Слэш кивнул:
– Фиксированный сдвиг, ясно.
– Вот. А прыгать можно только на тринадцать лет. Ровнехонько, ни больше, ни меньше. Или на двадцать шесть, если в два приема. Три приема – тридцать девять, и так далее.
– Почему? – изумился Бегемот.
– Откуда я знаю? С приветом машина. Бракованная. Намудрили, небось, военные, сами не расхлебали. Но это не все. Ты заметил, что многие из нас одногодки? Мне, тебе, Крису, Марку, Лу, Бруно и Арчи по двадцать шесть лет, Капельке, Питеру и Вану по тридцать девять, а Капитану – пятьдесят два. Улавливаешь?
– Ого! Тоже привязка к цифре «13»?
– Точно! Машина переносит только те живые организмы, возраст которых кратен тринадцати годам. Плюс‑минус несколько месяцев. Так что у нас не так много времени. До конца лета.
Слэш покачал головой. Действительно, с приветом машина!
– Стоп, Ларри! А Юстас? Как с ним?
– Ему шесть с половиной лет. Тринадцать пополам.
– А‑а…
Ларри усмехнулся:
– Вот такие дела. Честно говоря, я не уверен, что это ВСЕ ее заскоки. Думаю, есть и другие. Поживем – увидим, прав я или нет.
– Внимание, команда! – прозвучал по внутренней связи голос Капитана Фло. – Начинаем первый прыжок!
Заслышав голос хозяина Юстас проснулся, взлетел по кормовому трапу, пересек палубу четвертого уровня и вошел в рубку, зевая на ходу.
Мир на мгновение померк, а потом пасмурный день и легкое волнение сменились безудержным летним солнцем и полным штилем.
Оскар Слэш прилип к иллюминатору. За стеклом была резиновая лодка и конец двадцатого века, девяностые годы, середина лета.
– О'кей, ребята, все в норме, эта штука работает, – сообщил Капитан Фло. – Дальнейшие прыжки без предупреждений. Поехали!
Снаружи раз за разом темнело, волны и ветер то и дело меняли силу и направление, солнце то сияло посреди бездонной голубизны, то пряталось за лохматыми сахарными облаками, то терялось за сплошной пеленой свинцовых низких туч. Раз «Орхидею» омыл неистовый летний ливень, а раз попали в бешеный шторм: огромная волна пихнула судно в левую скулу, столкнула с крыльев и посадила брюхом на воду, но в следующую секунду, тринадцатью годами раньше, «Орхидея» вновь поднялась на крылья.
Раз совсем рядом мелькнул пароход, оставляя длинный шлейф дыма и копоти; позже вдали на миг поднялись высокие мачты какого‑то парусника, а за кормой все время маячила резиновая лодка с единственным человеком, вцепившимся в весла.
Оскар, заметивший лодку, так и не сообразил сначала, что она тащится вслед за «Орхидеей» сквозь времена.
Наконец, прибыли. Солнце жарило как встарь, затихли водометы, «Орхидея» легла днищем на воду и неспешно заскользила по легкой ряби семнадцатого века.
Фло, Питер, Капелька и Юстас вышли на палубу.
– Красиво, черт возьми, – вздохнул Фло. – Даже дышится, вроде бы, легче.
Море было синее‑синее, почти как дома, в двадцать первом веке.
– Да уж, – заметил Эрвин. – Наслаждайся. Ни тебе смога, ни тебе нефти…
Юстас вдруг, рыкнув, рванулся на корму, встал на задние лапы, оперся на леер и залаял.
Невдалеке лениво покачивалась ярко‑оранжевая резиновая лодка; в ней стоял человек и отчаянно махал курткой.
– Гм… – оторопел Капитан. Резиновая лодка в семнадцатом веке? Или что‑то неладно с машиной?
– Кэп, лодка за кормой! – прокричал кто‑то снизу, со второго уровня.
– Вижу, – отмахнулся Фло, направляясь в рубку.
– Все наверх! Кертис и Лу – принять человека!
«Орхидея» величаво развернулась и медленно сблизилась с лодкой.
Через минуту Кертис привел наверх перепуганного паренька‑подростка; Лу втаскивал злополучную полуспущенную лодку на корму второго уровня.
Фло подозрительно рассматривал пришельца. Рыжая шевелюра, спасательный жилет, шорты, шлепанцы… Сын какого‑нибудь рыбака из припортовых районов, наверное.
– Тебя послал Бейкер? – жестко спросил Капитан. – Отвечай!
Мальчуган съежился:
– Какой Бейкер? Я от родителей сбежал… А лодка лопнула. Старая уже…
– Как тебя зовут?
– Слава… Слава Лебедев.
Капитан удивился:
– Русский, что ли?
– Угу, – промычал парень. – Эмигрант.
– Сколько же тебе лет, эмигрант?
– Тринадцать…
Сходится возраст‑то! Фло переглянулся с Питером.
Вряд ли Бейкер послал бы такого сопляка… – думал Капитан. – Да и что он знает о машине? Ничего, кроме того, что я купил что‑то у министерства обороны.
– Что делать, Капитан? Мы почему‑то приволокли его с собой.
Питер поедал Капитана единственным глазом.
– Кажется, я знаю, – сказал вдруг Оскар Слэш. Все взглянули на него.
– Нас было одиннадцать плюс Юстас. До тринадцати одного не хватало. Вот и зацепили ближайшего, кто подошел по возрасту. Эта машина свихнулась на цифре «13», Кэп. Ей‑ей.
Капитан хмыкнул. А ведь верно! Молодец, Бегемот, голова варит. Ну, и что делать? Отправить пацана назад (или – вперед, хрен теперь разберешься). Ищи потом тринадцатого в экипаж. Не приведи Господь, Бейкер узнает. У него везде уши, а информация имеет свойство просачиваться…
«Оставлю, – решил Капитан. – Все едино, говорит, сбежал. А вернемся, еще спасибо скажет. Сдадим его прямо родителям под крылышко…»
– Эй, Слава!
Парень вытянулся. «Не отправляйте меня домой, дяденька», – читалось в его взгляде.
– Зачисляю тебя юнгой! Марш на камбуз к Ван Баттуму! Все вопросы к нему!

Бирюзовая волна Карибского моря мягко шлепала «Орхидею» в белоснежный бок. Легкий ветер гулял над миром, покачивал упругие усы антенн над рубкой. Черный флаг с черепом и скрещенными костями развевался на голо‑стеньге над короткой, в сажень всего, мачтой. Флаг совершенно игнорировал ветер, ибо был лишь голограммой, как и сама стеньга. Она потому и называлась «голо‑стеньгой».
Ван Баттум, свесив ноги с кормовой палубы «Деи» (правой секции тримарана. Левая звалась «Орха»), пристально наблюдал за пузатым пестрым поплавком. Справа от него стояло ведро с белым трафаретом «Веселого Роджера»; в ведре плескалось несколько рыбин. Рядом чинно восседал сэр Юстас, виляя хвостом и вежливо облизываясь. С другой стороны устроился Слава, негромко насвистывая модную телемелодию минувшей недели, которая наступит только через триста с чем‑то лет. В рубке «Деи» возились Питер и Слэш – настраивали систему лазерного наведения.
Поплавок нырнул, леска натянулась, словно струна, Ван Баттум сноровисто подсек.
– Оп‑ля!
На крючке трепыхался небольшой тунец.
– Твой, сэр Юстас. Маловат для котла.
Кок небрежно подбросил рыбину; Юстас привстал на задние лапы…
«Клац‑клац!» Рыбий хвост исчез в объемистой пасти. Нюф облизнулся не без благодарности.
Поплавок снова закачался на волне.
Очередная поклевка была гораздо мощнее. Ван вцепился в удилище обеими руками.
– Эй! Слава! Сачок!
Юнга изготовился. Удилище выгнулось правильным полукругом; пластик тихо запел, но пока выдерживал. Из воды показалась серая голова с растопыренными жабрами. Размером голова была с добрую дыню.
– Ого! – присвистнул Слава.
Сверху как раз спускались Питер и Бегемот.
– Чего свистишь, юнга? – неодобрительно заметил Зборовски. На борту свистеть положено только двоим: боцману и ветру!
Слава не растерялся:
– Так точно, сэр! Больше не повторится, сэр! Извините, клюет, сэр! – и схватился вновь за подсаку.
И тут засвистел тот, кому положено – боцман. Пронзительный звук дудки сменился зычным голосом:
– Все по местам, бездельники! Паруса слева! Трам‑тарарам!
Ругался Капелька исключительно для порядка, по старой морской традиции.
Плененный тунец забился в сачке, разбрасывая сверкающие на солнце жемчужины брызг.
– На камбуз, живо! – скомандовал кок.
Питер и Бегемот уже убежали; Юстас исчез еще раньше.
Команда занимала места. Капитан и Зборовски – в ходовой рубке; сюда же, на всякий случай, вызвали и юнгу. Капелька, Дейзи и Мортимер – в боевой рубке третьего уровня. Арчи и Слэш – в рубке «Орхи», слева; Лу и Кертис – справа, в «Дее». Ларри дежурил в трюме, у машин; кок с Юстасом остались на втором уровне.
Слева, с юга, приближался парусник. Слегка накренившись, он рассекал набегавшую волну. Белые полотнища парусов недвижимо застыли, наполненные ветром доверху. Следом шло еще несколько кораблей. Передний изменил курс и двигался теперь прямо к «Орхидее». Скоро он подошел совсем близко; стали видны даже шкентеля и юферсы. Матросы, стоя на пертах, сноровисто управлялись с такелажем; судно вмиг легло в дрейф.
– Голландцы, что ли? – предположил Питер. – Гляди, все брам‑стеньги вперед выгнуты…
Фло усмехнулся. На голландском судне командовать мог кто угодно.
– Эй, пираты! – послышался неожиданно громкий голос. Говорили по‑английски.
«Орхидея» носом глядела в правый борт парусника. Разделяло их саженей тридцать.
– Подойди ближе, – сказал Фло и вышел на мостик.
Питер подал «Орхидею» вперед, расстояние сократилось вдвое. Теперь стало видно кто говорил – разодетый в шелка и парчу бородач, должно быть капитан «голландца», а возможно и адмирал всей эскадры. В руке он держал рупор.
– Эй, пираты! Вы на прицеле моих молодцов.
Что правда, то правда: сквозь порты выглядывали жерла корабельных пушек.
– Предлагаю сдаться, и вас не тронут до суда…
– Простите, капитан, но сдаваться я не собираюсь, – голос Фло подхватывал приколотый к лацкану микрофон‑муха и транслировал через внешний акустик. – В свою очередь предлагаю вам идти своей дорогой, ибо вы не те, кого мы ищем.
Фло переключился на служебку:
– Что у вас, Эрвин?
– Зародыш рекомендует своротить им руль, бушприт, утлегарь, и уходить на сорок градусов от миделя. Цели введены, – отозвался боцман.
– Хорошо. Залп по команде.
– Есть, сэр!
Дымный шлейф окутал один из портов ближнего парусника, грохнул выстрел; ядро вздыбило фонтан воды в нескольких саженях от «Деи».
– Это предупреждение! – надменно сообщили с парусника. – Если ваш бочонок…
– Ну, ладно, – проворчал Фло. – Пеняйте на себя. Залп, Эрвин!
Сухо гукнули две кассетные пушки; бушприт и утлегарь дернуло в сторону, кливера поникли; все это жалко повисло на фор‑брам‑штаге. Тотчас же ожили водометы «Орхидеи», все восемь. Вмиг встав на крылья тримаран развернулся и помчался прочь.
Бомбарды голландца с запозданием плюнули ядрами и дымом, но на прежнем месте вместо дивного белого судна лишь буруны опадали, да стлался шлейф мелкой водяной пыли.
В мгновение ока «Орхидея» оставила эскадру позади, убежав далеко к горизонту.
– Ты заметил, как назывался этот корабль? – спросил Фло помощника.
– Да, капитан. «Аарбели».
– Запомни: нам нужна «Санта Розалина». Она будет идти под испанским флагом с юга, из Картахены.
Зборовски кивнул.
В рубке «Деи» Гордон Лу с досады сплюнул.
– Что‑то не спешит Капитан потрошить эти каракатицы. А, Бруно?
Кертис пожал плечами. Он предпочитал, не дергаясь, дожидаться обещанного миллиона золотом.
– Внимание, команда! Маленькая репетиция. Захват эскадры. Восемь кораблей. Вспоминайте, чему вас учили. Разделение!
С легким жужжанием заработали сервомоторы. Пилоны отделились от боковых секций и откинулись назад, на манер крыльев боевого истребителя. «Орха» и «Дея», став самостоятельными судами, плавно пошли на разворот вслед за секцией‑маткой.
– Хо‑о‑о! – заорал в упоении Лу. – Вводи цели, Бруно!
Три стремительные молнии рассекли эскадру парусников на части. Беспорядочно стреляли бомбарды, не в силах поспеть за перемещениями пиратских судов, на палубах поднялась суматоха.
Кассетницы‑металлорезки, повинуясь программам Зародыша, смели парусникам все мачты и рули, сковырнули бушприты, оставив совершенно неуправляемыми.
– Абордажный удар! – скомандовал Фло.
Разворот, новый заход на цель, ракеты к пуску, пуск!!
Хищные остроносые пчелы взвились в чистое небо семнадцатого века и взорвались над дощатой палубой каждого из кораблей. Нервно‑паралитический газ окутал парусники, настигая всех без разбора – матросов, офицеров, пассажиров. Люди падали, как чумные – на бегу, прижимая руки к лицу.
Спустя три минуты газ разложился на безвредные составляющие, сизый туман, застивший глаза, рассеялся без следа. Солнце вновь озарило разгромленные корабли: обломки мачт, клочья парусины, щепы, валяющиеся в нелепых позах люди…
Репетиция удалась.

Золота и драгоценностей на захваченных кораблях оказалось совсем мало. Обшарить все и погрузить на «Орхидею» успели за каких‑то два часа. Кое‑кто из матросов уже начинал шевелиться, но это никого из пиратов не взволновало: чтобы те пришли в себя окончательно, потребовалось бы еще столько же времени.
Наиболее ценной добычей все сочли богатейшую коллекцию превосходных португальских вин.
С тем «Орхидея» и покинула собранные в кучу, намертво пришвартованные друг к другу увечные парусники.
На следующее утро команда, протрезвев после обильной дегустации, собралась в кают‑кампании. Ван Баттум в очередной раз удивил всех новым блюдом – умел голландец исхитриться и выдать шедевр кулинарного искусства.
Беззаботный завтрак прервал резкий сигнал автовахтенного.
«Полундра!»
Спустя полминуты экипаж «Орхидеи» изготовился к действиям. Горизонт оставался девственно чистым, однако акустик Зародыша предупреждал, что невдалеке кипит морское сражение. То ли англичане пускают перья из испанцев, то ли испанцы из англичан, а может еще кто сцепился.
Фло насупился и задействовал камуфляж. Зародыш, секунду поколебавшись, выбрал облик трехмачтовой баркентины с бермудским вооружением грота и бизани. Голограмма окутала «Орхидею», поглотила тримаран, и вот уже несся по волнам полным бакштагом стремительный парусник, еле слышно урча водометами и оставляя за собой странную тройную кильватерную струю.
– Кэп, – смущенно сказал Питер. – Бермудские паруса появились только в середине девятнадцатого века. Врет Зародыш.
Фло махнул рукой: «Пусть!»
– Слэш! Поднимай вертолет!
Подстегнутый командой Капитана Бегемот метнулся на верхнюю палубу. Разошлись паучьи лапы автонайтовки, ожил двигатель, расплылся призрачным кругом винт… Узкая полупрозрачная стрекоза вспорола небо, взмыла над «Орхидеей» и волнами, горизонт разом отпрянул куда‑то вдаль, а внизу раскинулась синяя водная гладь, бескрайняя, чистая и умопомрачительно свежая. У Бегемота захватило дух. Красиво, бизань пополам, якорь в глотку!
Прямо по курсу, сцепленные бортами, окутанные сизыми облаками порохового дыма, застыли два корабля: испанский сорокапушечный галеон и небольшой кеч под «Веселым Роджером». Грот‑мачта испанца лежала на воде, кеч, судя по всему, взял его на абордаж.
Слэш переключил сигнал с внешних датчиков на трансляцию. Теперь и Фло в ходовой рубке, и боцман в боевой видели все происходящее на своих экранах.
Пираты на кече убрали оба кливера и фор‑стаксель, бак выглядел странно пустым, ибо фок‑мачту кеч не нес. Но команда «Орхидеи», натасканная Питером, уже знала, что вместо мачты на баке парусника притаились каронады – примитивные пушки, способные, впрочем, потопить даже «Орхидею» (но только если повезет). Судно даже называлось устрашающе: бомбардирским кечем. Последствия залпа пиратов налицо: вдвое больший испанец уже потерял грот‑мачту, рули, изрядное количество парусов и рангоута; пробоины зияли в надстройке юта, в бортах…
Скоро галеон был захвачен. Пираты выбрасывали за борт убитых, добивали тяжелораненых, перетаскивали на свой корабль сундуки со скарбом, перегоняли пленников, словом – вели себя как любые корсары во все времена.
«Орхидею» они откровенно прозевали, опьяненные победой. Фло успел приблизиться на добрую милю, прежде чем на кече поднялась суматоха. Вертолет уже сел, Слэш присоединился к Арчи Элмеру. Пираты, пристально глядя на лже‑баркентину с «Роджером» на брам‑стеньге, застыли у бортов своего судна. Несомненно, что пушки левого борта и палубные каронады могли выстрелить в любую секунду.
Корабли сближались в полном молчании.
– Шлюпку на воду! – скомандовал Капитан Фло. – Элмер, Лу, на весла! Остальные – полная боевая готовность. Связь по служебке, общий канал!
Питер Зборовски проводил отвалившую шлюпку пристальным взглядом. Чмокнув, она проколола границу голо‑поля и, покачиваясь на спокойной волне, устремилась к пиратскому кечу.
Храбрости и хладнокровию Капитана Фло оставалось только позавидовать.

3. Унесенные ветром

Шлюпка возвращалась. Арчи и Лу изображали греблю: на самом деле работали миниатюрные движители на корме. Однако Фло решил не настораживать пиратов.
Команда «Орхидеи» замерла в ожидании.
Пока шлюпку поднимали, Фло направился в рубку. Зборовски встретил его вопросительным взглядом.
– «Санта Розалина» в Маракайбо. Туда и направимся. Вот, союзников нашел…
На кече, который, кстати, звался «Колибри», ставили и поднимали паруса; сильно поврежденный испанец пошел ко дну, едва только пираты убрали абордажные крючья.
Фло договорился с капитаном «Колибри» о совместном походе на Маракайбо. В принципе пираты ему были без надобности: «Орхидея» в состоянии сломить любые заслоны испанской твердыни. Однако, надо же на кого‑то списать нападение? Фло хотел опередить пиратов («Колибри» намеревался зайти на Тортугу за подмогой), сделать свое дело, а потом пусть себе потрошат Маракайбо и испанскую эскадру, а заодно и присвоят всю славу.
К вечеру ветер посвежел, кеч, зарифив паруса, шел галфвиндом, сильно накренившись. Волны бодали белопенными макушками его исхлестанный ветрами и морем борт. «Орхидее» тоже доставалось, пришлось втянуть крылья, а боковые секции вплотную прижать к центральной. «Колибри» скоро потерялся за крутыми валами. Ветер крепчал, волны становились все выше и выше, а «Орхидея» покачивалась себе, словно бочонок. Вернее, словно три бочонка, накрепко связанных вместе.
Экипаж давно разбрелся по каютам. Боцман обосновался в гамаке, рассказывая очередную байку, Арчи слушал, глядя в иллюминатор. Мортимер с Дейзи молча пили вино, стараясь расплескать поменьше. Лу и Кертис играли в карты, насколько позволял шторм. Механик Ларри, убаюканный качкой, спал; засыпал и Оскар, намаявшись за день. Фло с Питером негромко разговаривали в капитанской каюте; здесь же, опустив голову на толстые мохнатые лапы, залег и сэр Юстас. Кок с юнгой пытались прибрать в кают‑кампании, но до окончания шторма это вряд ли удалось бы и они удалились в каюту голландца, где поселился и Слава.
Шторм! Владыка морей! Что может устоять перед твоим бешеным натиском? Бесконечно малым и ничтожным кажется любое творение рук человеческих в сравнении с тобой. В твоей власти швырнуть беззащитный корабль, утлую песчинку в твоих ладонях, на скалы, разбить вдребезги, в щепы. Горе тем, кому уготована такая судьба. Ты можешь сломать мачты, оборвать снасти, лишить руля. Ты всесилен!
Однако, что за дерзкое суденышко? У него нет мачты (убрана внутрь), нет ничего, за что можно ухватиться. И волны ему нипочем! Ну‑ка, бросим его на прибрежные скалы!
Арчи почувствовал как палуба уходит из‑под ног, словно пол в скоростном лифте. И вдруг навалилась тяжесть. Рывок!
«Орхидея» вздрогнула, словно раненая птица, и стремительно ринулась вперед. Заработала гравиподушка; оттолкнувшись от скал судно прыгнуло через мель, через высоченные валы, через смерть, и понеслось туда, где было глубоко, где не могли распороть днище острые каменные клыки, где волны пониже и опасности нет.
Спустя несколько минут подушка отключилась и «Орхидея» вновь закачалась на штормовой волне.
За ночь Зародыш включал подушку еще дважды.

Утро выбралось из‑за горизонта, шлепая босыми ногами по притихшему морю. Шторм ушел буйствовать на юг, к экватору. Волны еще вздымали «Орхидею», но это были уже не свирепые пенные горы, а пологие синие холмы. Зародыш оценил погоду в 2,7 балла. К восходу солнца под гул сервомоторов боковые ступени разъехались в стороны, крылья отделились от корпуса и, нетвердо щелкнув, зафиксировались в рабочем положении. Выползла наружу мачта, взмахнув полуреями, как руками.
Первым проснулся Юстас. Отворив носом незапертую дверь капитанской каюты, он прошествовал на корму, спихнул за борт тик‑трап и с наслаждением плюхнулся в воду. Поплавал вокруг «Орхидеи» минут десять, довольно отфыркиваясь, несколько раз нырнул и взобрался назад на корму. Деловито отряхнулся, вытащил тик‑трап на палубу. Оставляя мокрые следы и небольшие лужицы побрел вдоль фальшборта второго уровня на нос.
И тут с верхней палубы донесся хриплый разбойничий крик.
– Пиастры, пиастры!
Сэр Юстас басом гавкнул и галопом понесся к трапу. От крика и лая проснулись четверо: Лу, Кертис, Арчи Элмер и Капитан. А сверху продолжали громогласно орать:
– Дукаты, дукаты! Тугрики, тугрики!
Кто в чем, пулей устремились на четвертый уровень.
Там происходило следующее: на полурее, как раз под усом УКВ‑антенны сидел нахохлившийся зеленый попугай и сердито орал; сэр Юстас, опираясь передними лапами о стабилизаторы вертолета, возмущенно лаял на него.
Фло, ежась от утренней прохлады замер у трапа.
– Ну и ну! – сказал Арчи, кутаясь в одеяло, которое почему‑то захватил с собой. На далекий, еле слышный гул никто не обращал внимания.
– Забей заряд! – разорялся попугай. – И стань на фитиля!
– Гав‑гав!
– Кливера долой! Обрасопить реи! Трам‑тарарам!
– Что это за птица, Кэп?
– Гав‑гав!
– Марселя на гитовы! Абордаж! Полундра! Полундра!
– Во дает!
– Может поймать его? Он, поди, ручной.
– Юстас, фу!
– Гав‑гав!
– Правый борт залп! Трам‑тарарам‑тарарам! Пам‑пам!
Пес, все еще недовольно взрыкивая, подошел к капитану и сел у его ног.
– Пиастры, пиастры! – крикнул напоследок попугай. Похоже, он успокаивался. – Дукаты, дукаты! Тугрики, тугрики!
Арчи расправил одеяло, намереваясь использовать его вместо ловчей сети, но горластая птица вдруг взмахнула крыльями и мигом перепорхнула на плечо Кертису.
– Мама миа! – изумился итальянец. – Точно, ручной! У‑тю‑тю!
Попугай, не обращая внимание на сюсюканье Кертиса, нахохлился и стал деловито чистить травянисто‑зеленые перья. Ярко‑желтый хохолок на макушке то вставал дыбом, как у удода, то прижимался к голове.
– Остров Бугеля! – сообщил он не очень уверенно и что‑то неразборчиво прощебетал.
Капитан протянул палец; птица с готовностью заняла этот импровизированный насест.
– Ты кто? – спросил Фло, не особо надеясь на ответ.
Попугай и не ответил.
Завтракали под невнятное бормотание зеленокрылого гостя и ревнивое ворчание сэра Юстаса.
– Кстати, сэр, – обратился к Капитану Гордон Лу. – Неплохо бы дать этой птице какое‑нибудь имя.
– Морское, – поддакнул Кертис. – Позабористее.
Фло хмыкнул.
– Предлагайте.
Сэр Юстас нервно гавкнул.
Капитан задумался.
– Гав? А что, неплохо. Попугай по имени «Гав.» А?
– Нет, сэр, это не звучит. Нужен какой‑нибудь морской термин – убежденно сказал Арчи.
– Скажите, Капитан, – поинтересовался вдруг Кертис. – А почему вашего пса так неподходяще зовут? Вы же моряк.
Фло отодвинул тарелку и в упор взглянул на Кертиса.
– Как же мне следовало его назвать?
Бруно пожал плечами.
– Ну, Бимс, скажем, или… или уж Риф на худой конец.
Фло усмехнулся.
– Скажи, Бруно, а тебе было бы приятно, если бы тебя звали «Палуба» или «Клюз»?
Кертис смутился.
– У этого пса известны предки до тридцать шестого колена по обеим линиям. Ты можешь похвастать подобной родословной?
Итальянец смутился еще сильнее. Фло продолжал:
– Да будет тебе известно, его зовут даже не просто «Юстас», а сэр Юстас Олаф Готти де Монтабар. Его родной брат носит имя Юкон Лотар Форсайт де Монтабар. А ты – «Бимс»…
Кертис развел руками.
– Прошу прощения, сэр…
Повисло недолгое молчание. И вдруг попугай тихо, но отчетливо сказал:
– Бимс.
Эрвин Капелька, выпустив клуб дыма, заметил:
– По‑моему, это имя пришлось ему по вкусу.
Попугай склонил голову набок, словно прислушивался.
– Абордаж! – тревожно крикнул он и захлопал крыльями. – Полундра!
В тихий плеск моря за бортом вплелся далекий утробный гул.
– Ч‑черт! Что это?
Зародыш подал сигнал тревоги.
– По местам!
Команда вмиг рассыпалась.
Фло ворвался в рубку и с ходу защелкал переключателями на пульте. Зародыш лихорадочно анализировал ситуацию.
– Два легких истребителя класса «Пустельга». Вооружены ракетами «воздух‑вода», – выдал он экспресс‑анализ. – Вероятность атаки – 74%. Прошу снять блокировку.
Капитан нахмурился. Истребители в семнадцатом веке?
Питер безмолвно следил за экранами. Скрипнув зубами Фло ввел личный код в охранный модуль. Запертая ниша, сухо клацнув, открылась. Сорвав ногтем пломбу. Фло вытащил микрочип и бросил его в специальный ящичек здесь же.
– Атака! – взвыл Зародыш, отдавая неуловимые команды автоматике. Две противоракеты правого борта немедленно стартовали, хлестнув реактивными струями прочную обшивку.
Спустя доли секунды в полумиле от «Орхидеи» синхронно вспухли два воздушных взрыва.
– Вот они! – воскликнул Зборовски.
У самого горизонта мелькнули две серебристые черточки.
– Уходят, – сообщил Зародыш.
И вновь все стало тихо и очень спокойно. Только чайки суматошно носились над верхней палубой.
Бой занял меньше минуты. Такие темпы семнадцатому веку и не снились.
– Капитан, – негромко сказал Питер. – Зародыш не может определить наши координаты.
Фло метнул взгляд на соответствующий монитор, который пестрел беспомощными иксами. Пальцы сами пробежались по клавиатуре. На головном экране возникли четкие контуры Карибского моря. Контрольная метка, обычно рдевшая на месте, где в данный момент находилась «Орхидея», отсутствовала.
– Что за черт? Неужели шторм унес нас так далеко?
Фло изменил масштаб. Теперь на экране умещалась вся Центральная Америка, часть Южной, половина Мексики и значительный участок Атлантики. Метки не нашлось и за пределами Карибского моря.
– Мистика, – проворчал Фло, еще раз тронув клавиатуру. Перед ними возникли два полушария, все моря, океаны и континенты. Если верить компьютеру, «Орхидея» на планете Земля отсутствовала.
Фло переглянулся с помощником.
– Ты что‑нибудь понимаешь, Питер?
Зборовски пожал плечами. Капитан поскреб подбородок и решительно забарабанил по клавиатуре. На экране возникла забавная мультяшная рожица – именно так представлял себя Зародыш. Фло вызвал его «поболтать», в режим акустической беседы.
– Хэлло, Кэп! Как дела?
– Хэлло, Зародыш. Неважные дела. Никак не пойму где мы находимся.
Голос у Зародыша тоже был мультяшный – озорной, скрипучий. Рожица на экране шевелила губами и гримасничала; чуть ниже, в правом углу, дублировался текст.
– Сейчас взгляну, Кэп.
Рожица на экране отвернулась, показав на секунду затылок. Фло ждал.
Выражение недоумения и растерянности, написанное на рожице, невозможно было передать словами.
– Что такое? – насторожился Фло.
– Не знаю как и сказать, Кэп.
– Говори! А лучше – покажи.
Рожица, уменьшаясь в размерах, уползла в левый верхний угол экрана; рядом высветился масштаб: один к десяти миллионам. На мониторе вместо ожидаемой навигационной карты возникла эмблема пиратов – череп, кости и песочные часы. Судя по контрольной метке «Орхидея» находилась точно между глаз мертвой головы.
Фло с Питером долго таращились на экран.

В дверь капитанской каюты осторожно постучали. Юстас вскинул лобастую голову и вильнул роскошным хвостом.
– Да! – сказал Фло не двигаясь.
На пороге стояли Эрвин Капелька и Арчи Элмер. Толстяк выглядел озабоченным; Арчи так и светился решимостью.
– Команда желает поговорить с вами, сэр! Немедленно, – твердо сказал Капелька.
Фло ждал чего‑нибудь подобного. Что же, он не младенец, и прекрасно сознает: на полуправде далеко не уехать.
– Хорошо, Эрвин. Собери команду в кают‑кампании.
– Все уже собраны, сэр. Ждут вас и Питера.
Фло поднялся. Тем лучше!
Постучать старпому не успели. Дверь плавно скользнула в сторону; за нею стоял Зборовски.
– Я все слышал, Капитан. Я готов.
– О'кей.
Команда расселась за столиками кают‑кампании. Еще издали донеслись громкие спорящие голоса; когда Фло, Зборовски, боцман и Арчи вошли, голоса враз стихли.
Капитан окинул взглядом своих людей. Молочно‑белые панели под потолком источали ровный приглушенный свет.
– Итак, матросы, я слушаю, – твердо сказал Фло. – Есть ли у вас основания для недовольства?
Элмер присоединился к команде, как бы подчеркивая, что разделяет мнение большинства; Капелька, напротив, остался стоять за спинами Зборовски и Капитана. Сидящие за столиками переглянулись, потом поднялся Марк Мортимер.
– Не воспринимайте это как бунт, сэр. Вы по‑прежнему наш капитан, а мы – ваши матросы. Просто мы хотим, чтобы вы внесли ясность, ибо не все обстоит так, как представлялось вначале. Готовы ли вы дать ответ на наши вопросы и выслушать наши пожелания, сэр?
Фло бесстрастно произнес:
– Спрашивайте!
Мортимер обернулся, черпая поддержку у остальных.
– Это предприятие нам представили как рейд за золотом, причем имелось в виду, что действуем мы против техники семнадцатого века. С истребителями и ракетами это как‑то не вяжется. Не подумайте, что мы струсили, сэр. Мы всего‑навсего хотим знать ради чего рискуем. По‑нашему, это справедливо.
– Согласен, – кивнул Фло. – Дальше? Я отвечу, когда выслушаю все ваши требования.
– О'кей. Следующее: что‑то незаметно никакого желания наполнить трюмы. За все наше пребывание здесь мы практически не добыли ни унции золота. Давайте сначала загрузимся доверху, чтобы каждый из нас увидел свою долю и был спокоен за свой карман, а потом уж станем гоняться за вашей драгоценной «Санта Розалиной». А иначе наш черный флаг выглядит просто как издевательство. Это все, сэр.
Марк сел. Вздохнув, Фло собрался с мыслями.
– Итак, начнем. Ради чего мы здесь? Очень несложно: у меня есть недруг по фамилии Бейкер. Причин ненавидеть его вполне достаточно. Мне он сильно мешает, а поделать я ничего не могу по той простой причине, что он дьявольски богат.
В начале двадцать первого века он нашел вблизи Канарских островов затонувшую каравеллу Санта Розалина, перевозившую слитки золота на полтора миллиарда долларов из Южной Америки в Испанию. С тех пор, как он ее поднял, у меня серьезные трудности.
Сначала я решил действовать силой и просчитался. Золото Бейкера било все мои козыри. Позже мне удалось завладеть машиной времени, буквально под носом его людей. К сожалению, вы уже сами убедились, что это весьма капризный механизм. Я вернулся на тринадцать лет и попытался устроить все так, чтобы Бейкер не попал в 2002 году на Канары и никогда не узнал о «Санта Розалине». В результате я обнаружил, что он поднял золото двумя годами раньше, чем в варианте до моего вмешательства. Я сделал еще одну попытку и едва не погиб – казалось, само небо восстало против меня. Бейкера я нашел богатым и процветающим. Наверное, я попробовал бы еще что‑нибудь сделать, но мне исполнилось сорок и машина отказалась переносить меня в прошлое. Поразмыслив, я послал двоих своих парней, велев им убить Бейкера в молодости, как убил кто‑то его родного брата. Первый не вернулся, второй сделал все как надо, но после его возвращения я с ужасом понял, что в новом варианте живет другой Бейкер – брат, который оказался гораздо хитрее и опаснее, а исполнитель пребывал во всемирном розыске со смертным приговором. Я понял, что послужило причиной смерти одного из Бейкеров – моя воля. Я просто поменял их местами, и выбрал худший вариант. Пришлось послать очередного исполнителя, чтобы убить их обоих, но и этот не вернулся. Зато все стало на свои места: появился прежний Бейкер, а более опасный брат вновь числился погибшим много лет назад при невыясненных обстоятельствах.
Постепенно я пришел к мысли, что время так просто не обманешь. Необходимо придумать нечто, сработающее наверняка.
К этому моменту машина времени включалась, если считать запуски военных, двенадцать раз…
Ларри и Оскар при этих словах вскочили.
– Как вы сказали? Двенадцать? – пробормотал Оскар.
– Да, – сказал Фло. – Зная странную привязанность сией своенравной леди к числу «тринадцать», нетрудно предположить, что наше путешествие в прошлое – последнее, тринадцатое по счету. Боюсь, что это мой единственный шанс. Я построил «Орхидею» и решил сделать так, чтобы «Санта Розалина» никогда не попала к Канарским островам, а ее золото стало моим. Вот и вся история. Хочу добавить только одно: для меня это очень важно.
– Сэр! – вмешался Слэш. – А как вам удавалось посылать своих людей? Машина ведь переносит только тринадцать человек?
Фло невесело усмехнулся:
– Только сейчас я это и понял. Машина утаскивала в прошлое и моего посланца, и ближайших людей подходящего возраста. Людей или животных – уж и не знаю. Только перенос происходил в городе, а не в море и заметить попутчиков, которые, наверное, находились в разных зданиях и на разных улицах, не так уж просто. Никто и не замечал. Кстати, именно так исчезла моя двадцатишестилетняя жена. Но – увы! – понял я это слишком поздно.
– Постойте! Но ведь машина должна возвращать тоже тринадцать человек!
– Должна, – подтвердил Фло. И возвращала. Только никто кроме исполнителей не знал об обратном переносе. И снова попадались те, кто оказывался вблизи. Люди, провалившиеся в прошлое без предупреждения, отнюдь не сидели на месте. Назад возвращались совсем другие. Может помните сенсацию «Нью‑Кросби Джорнинг Пост» четырнадцатого года? Полагаю, это был один из бедняг, выдернутых из прошлого.
Команда «Орхидеи» внимательно слушала и нерешительно переглядывалась.
– Вы удовлетворены? – спросил Капитан. – На вторую часть ваших требований отвечу вот что: начинаем пиратствовать всерьез. Можете заранее отделить свою часть добычи, я не возражаю. Но «Санта Розалину» мы должны найти, это первое условие.
– О'кей, сэр! Мы к вашим услугам!
Оставалось одно – понять, что же случилось с Зародышем и куда, черт побери, унес «Орхидею» вчерашний штормовой ветер.

Испанское судно заметили под вечер. Бегемот, рыскавший над морем на вертолете в поисках берега, увидел вместо суши одинокую каравеллу. Далеко на юго‑западе. Чуть раньше Фло дедовским методом – с помощью секстанта – определил координаты «Орхидеи». Они по‑прежнему находились в Карибском море, изрядно южнее острова Гаити. Что стряслось с Зародышем оставалось загадкой. Зборовски сбился с ног, пытаясь привести его в чувство. Безуспешно: ориентироваться компьютер словно разучился; отказал сканер, а остальные, функции вроде бы не пострадали.
– Паруса вижу! Зюйд‑зюйд‑вест, одна посудина! Флаг испанский, зовется «Инфанта»!
Фло занял место в рубке.
– Берем! Все к бою!
Радостно потирая руки, корсары разбежались по местам. Вспенивая чистую соленую гладь «Орхидея» встала на крылья и стремительно рванулась навстречу добыче. Камуфляж Фло включать не стал.
Каравелла шла крутым бейдевиндом на юго‑восток. Видимо испанцы намеревались обойти стороной оживленные трансатлантические пути, ведущие в Европу. А это значило, что в трюмах испанца скрывалось нечто ценное.
В облаке брызг, рвущихся из‑под носовых крыльев, «Орхидея» настигала «Инфанту», как легкая газель настигает черепаху.
– Холостым поперек курса! – скомандовал Фло. Крис Дейзи немедленно тронул пульт управления огнем. В десятке саженей от бушприта каравеллы диковинной розой расцвела дымная вспышка. На «Инфанте» спешно заряжали пушки и открывали порты.
Фло проорал в лучевой узконаправленный акустик:
– Эй, сеньоры!. Стойте, или стеньги обрушатся вам на головы!
– Добавьте «Каррамба!», сэр! – хихикнул Кертис. – Думаю, подействует!
– Заткнись, макаронник, – одернул его Капелька. – Не мешай Капитану.
Бруно что‑то невнятно проворчал и заткнулся. На «макаронника» он никогда не обижался. Зато неожиданно заорал Бимс:
– Забей заряд! Пор‑рох! Пор‑рох! Пир‑роксилин!!
Лу с Кертисом немедленно заключили пари: скажет попугай «динамит» или «тротил». Сделали они это тихо, чтобы не слышали боцман и Капитан.
Канонир‑испанец поднес пылающий фитиль к одной из двенадцати бортовых пушек. Зародыш среагировал мгновенно: повела стволами правая металлорезка, вколачивая снаряд точно в жерло испанской пушки.
Ба‑бах! В воздух взвились щепы и доски.
– Эй, полегче! – предупредил Капитан. – Не хватало, чтоб они затонули…
Мортимер пробежал по пульту пальцами, словно пианист по клавишам.
– Давай, Зародыш!
Компьютер не оплошал: мигом сковырнул «Инфанте» все три мачты и бушприт. На плаву остался голый пузатый корпус.
– Газ!
Три ракеты взвились в небо и, описав плавную дугу, легли на палубу. Испанцы падали, ползли и замирали. Крови почти не было – двоих задавило мачтами, да несколько человек пострадало при взрыве.
– Все на «Дею»! Швартуемся!
Сверкающие хромированные крючья впились в поврежденный фальшборт. Арчи сноровисто намотал на кнехт тонкий пластиковый трос.
– Юнга! Наверх!
Слава с готовностью вынырнул с нижних уровней.
– Держи! Будешь прикрывать! Отрабатывай свою долю!
Питер метнул мальчишке тяжелый автомат М‑72.
В рубке остался лишь Капитан; на верхней палубе с автоматами в руках застыли Зборовски и Слава; остальные, сжимая такие же автоматы, прыгали на палубу «Инфанты».
– На абордаж! Пленных не брать! – орал снизу Бимс. Воинственно так.
Ван Баттум на бегу кинул Капельке:
– Вот курица зеленая! Говори после этого, что он ничего не понимает!
Один за другим пираты исчезали в дверях надстройки юта. Спустя несколько минут Эрвин радостно крикнул:
– Кэп! Золото! Мы попали в самую точку!
Фло криво усмехнулся:
– Надеюсь, вы довольны?
Восторженный вопль, вырвавшийся из девяти глоток был ему однозначным ответом.
Золото грузили до темноты. Его было много: по курсу 2020 года миллионов на семьдесят. Кроме того, трюмы и каюты каравеллы скрывали изрядное количество серебра, драгоценностей, монет. Однако, если оценивать презренный металл не просто по весу, если учесть, что статуэтки инков, наследие древней цивилизации, стоят неизмеримо больше, каждый из команды «Орхидеи» смело мог считать себя миллиардером.
Бимс все время важно кричал:
– Пиастры, пиастры! Дукаты, дукаты! Тугрики, тугрики!
Команда хохотала. Сэр Юстас лениво бродил по палубе, щелкая зубами перед носом очнувшихся испанцев. Никто не осмеливался встать. Зубы у сэра Юстаса были весьма убедительные.
Заметно повеселевшие, корсары покидали борт обреченной «Инфанты». Отвалили в полночь, в густой тропической темноте. «Орхидея» сидела в воде несколько ниже, чем пару часов назад и это не могло не радовать.
Едва запустили водометы, Бимс, задремавший было в кают‑кампании, вдруг встрепенулся.
– Полундра! Абордаж! – заволновался он. – Барракуда!
– Чего это он? – поинтересовался Оскар. – Взбеленился…
– Пойду, гляну. На всякий случай, – Капелька поспешил в рубку. Его крик гулко растекся по каютам и коридорам, усиленный акустиком:
– Полундра! Мины! Полный назад!
Фло, как на крыльях, взлетел в рубку. Боцман уже переключил водометы на реверс.
Точно по курсу «Орхидеи», выставив из воды шипастые макушки, лениво покачивались на волнах две морские мины.
– Белые молнии! – похолодел Фло. Взрыв каждой из мин обратил бы их всех в ничто.
Скорость медленно гасла. Тихо, очень тихо Капитан разворачивал тримаран, так тихо, чтобы не поднялась даже самая незначительная рябь. Вот средняя секция уже избавила свой нос от опасной близости; мимо зловещих плавучих «ежиков» плавно скользила «Дея»…
Казалось, время стало. Зародыш, и тот затаил дыхание.
Наконец мины остались далеко за кормой.
– Взрываю! – предупредил Капелька.
Дважды гукнула пушка; посреди водной глади выросли две пенные свечи высотой с пятиэтажный дом. Волна нехотя колыхнула «Орхидею» и ушла дальше. Вздох облегчения прокатился по всему судну.
– Можете считать меня ослом, Капитан, но первым «полундра закричала эта неугомонная птица, – отдуваясь сообщил боцман.
Зборовски поднял глаз на Капитана.
– Послушай, Стив, а ведь когда появились истребители, Бимс тоже предупреждал нас. Теми же словами: «Абордаж» и «Полундра».
Фло пожал плечами:
– Что ж, прислушивайтесь впредь к его мнению. Однако и сами… того… Как говорится, на Бимса надейся, а верблюда привязывай! Усекли?
– Да, сэр!
Бимс тотчас был обласкан. Впрочем, он уже утратил интерес к происходящему и вернулся к вяло‑сонному состоянию.
«Орхидея» уходила на север.

4. Кто подставил «Веселого Роджера»?

За трое суток потрошили испанцев еще четырежды. Два раза напали на одиночные суда, раз на тройку, раз на целую эскадру из семи кораблей. «Орхидея» с неизменным успехом одерживала скорую победу в коротких артиллерийских дуэлях, а настроение ее команды улучшалось по мере заполнения трюм‑складов.
Утром четвертого дня Фло сказал: «Довольно» и направил тримаран в Маракайбо. Бодро вспарывая соленый атлантический хрусталь «Орхидея» неслась на северо‑запад наперегонки с дельфинами и альбатросами. При виде дельфинов здоровый глаз Питера увлажнился – хорошим приметам старый морской волк всегда порадуется.
Старпом стоял на вахте, остальные занимались кто чем: Капитан удалился к себе в каюту, боцман с Арчи возились в боевой рубке, заряжая опустевшие кассеты металлорезок и меняя ленты в пулеметах; Ларри с Бегемотом затеяли мелкий ремонт топливного насоса в машине «Орхи»; Крис спал после ночной вахты; Слава, весело хохоча, боролся с Юстасом на корме; Ван Баттум, приведя в порядок камбуз, варил кофе по заказу Бруно и Гордона, которые вместе с Марком писали пулю, попивая трофейную малагу. Лу проигрывал и поэтому нервничал, итальянец азартно атаковал, Марк, как всегда, оставался внешне спокойным. Однако общее настроение было весьма благодушным.
Вошел кок, неся изящные кофейные чашечки на золотом подносе – последнее время пираты могли себе это позволить.
– Эй, картежники! Кофе! – весело объявил Ван. – Лу, сколько тебе сахару? Никак не запомню.
– Ух! Как пахнет! Спасибо, Ван! Ты настоящий виртуоз камбуза! Сдавай, Марк…
Карты ловко тасовались в длинных пальцах Марка. Впрочем, соперничать в ловкости с Крисом Дейзи не смог бы даже он.
– Хоть бы музыку включили, что ли… – заметил голландец, расставляя чашки на столик.
– Вон плеер, Ван. Поставь что‑нибудь. Лучше старое – «Битлов», Джеггера. Или Фогерти…
Кок выпрямился. На полке сверкал новенький «JVC Autem», рядом россыпью валялись старомодные кассеты с магнитной пленкой.
– Ух ты! – присвистнул он. – Антиквариат! Моя молодость. Твой, Бруно?
– Гордона, – ответил Кертис. – Включай, включай…
Ван утопил кнопку «Power» – динамики тотчас зашипели. Переключатель «Tape – Radio» стоял в положении «Radio».
«Бип‑бип! – пискнул приемник. – Бип‑бип!»
Сигнал повторялся каждые две секунды. Кок покрутил настройку – пиликанье стало громче и четче.
Картежники вскинули головы.
– Что там, Ван?
Палец кока лег на переключатель. Однако Марк уже заподозрил неладное.
– Стоп, Ван! Не трогай!
Приемник размеренно попискивал.
– Что за черт! Мы же в семнадцатом веке! В мире еще нет передатчиков! – дошло наконец до Кертиса.
– Питер! – вызвал Марк по служебке.
– Ну? – отозвался тот.
– Послушай, что бы это могло быть?
«Бип‑бип! Бип‑бип!»
– Это мы или нет? Ван поймал это на обыкновенный радиоприемник.
– Частота? – спросил Зборовски недоуменно.
– М‑м‑м… Сто пятнадцать с чем‑то мегагерц. Точнее не скажу, шкала бытовая.
– Ядро в корму! Это не «Орхидея» и не Зародыш. Сигнал сильный?
– Похоже, да.
Питер связался со Слэшем.
– Эй, Оскар, где твой пеленгатор, или как там ты его зовешь?
– В каюте, сэр.
– Тащи в рубку. Немедленно.
– У нас ремонт…
– Немедленно! – рявкнул старпом.
– О'кей, несу…
Мортимер схватил «JVC» и метнулся наверх. Лу, Кертис и кок последовали за ним.
Вскоре Бегемот принес пеленгатор для охоты на «лис» – черную коробочку, величиной с пачку «Кэмел», из которой торчали длинные серебристые усы узконаправленной антенны. Его подключили к Зародышу. Питер сел за клавиатуру, вводя поисковую программу.
– Ах ты, акульи зубы!
Старпом изумленно таращился на монитор.
«Бип‑бип!»
Зародыш наотрез отказывался работать с пеленгатором, что было вещью просто‑напросто невозможной.
– Ну и ну, через клюз на палубу! Только этого и не хватало.
– Дай‑ка, – сказал Бегемот, протягивая руку. – Попробую на слух.
Он прикрепил к ушам телефончики‑клипсы и пошевелил антенной.
«Бип‑бип!»
Оскар с сомнением водил прибором, направляя его то вниз то вверх.
– Разрази меня гром! – он зажмурился, не переставая манипулировать антенной.
– Послушай, Питер… Это звучит глупо, но похоже, что источник на борту «Орхидеи».
Старпом хмуро глядел на Бегемота.
– Отыскать сможешь?
– По‑моему, нос, второй уровень.
– То есть кают‑кампания?
– Выходит…
– Кертис, на вахте, – скомандовал Зборовски и кивнул Слэшу. – Веди!
– Есть, на вахте, сэр… – разочаровано протянул Бруно, выпадавший из следствия. Он прекрасно разбирался, когда старпома можно запросто, на «ты» и по имени, а когда нет. Бегемот с пеленгатором шагал впереди, вслушиваясь в отчетливое пиликанье, остальные пристроились в кильватере.
Кают‑кампания была пуста. Столики, банкетки, да Бимс на жердочке, специально для него подвешенной к потолку.
Медленно, шаг за шагом, Бегемот приблизился к попугаю. Антенна глядела прямо в гущу зеленых перьев.
«Бип‑бип!»
Оскар демонстративно снял клипсы.
– Та‑ак… – протянул Зборовски. – Ну‑ка, птичка, поди сюда!
Бимс заволновался, учуяв опасность, но поздно: железные пальцы старпома сомкнулись на его тельце.
– Полундра! Кар‑раул! – крикнул он и попытался укусить Питера за палец.
– А не просветить ли нам тебя, пернатый?

– Вот! – Марк протянул руку. На ладони лежал крохотный шарик размером с булавочную головку. В другой руке поблескивал скальпель. – Был введен под кожу, в жировую ткань.
«Бип‑бип!» – равнодушно пиликал приемник.
– Я проверил, – сказал Ларри, ни к кому конкретно не обращаясь. – Это одна из входных частот Зародыша. Следящая, только на прием.
– Так‑так… – Фло обвел взглядом присутствующих. – Дай‑ка, – подставил он ладонь.
Микроглушилка перекочевала к нему. Левой рукой Фло вытащил из кармана плоскогубцы. Тихо хрустнув, шарик скончался меж стальных плоскостей. Пиликанье враз смолкло, только девственно‑чистый эфир наполнял рубку размеренным шипением да потрескивали далекие грозовые разряды.
Зародыш оживленно замигал мониторами, потом высветил навигационную карту. Контрольная метка находилась где и положено – у берегов Венесуэлы.
– Непростой попугай, – покачал головой Ларри. – Но чего можно добиться сбивая Зародыш со слежения? Ну потеряли мы ориентировку, ну и что?
Фло пощелкал плоскогубцами, стряхивая остатки раздавленного шарика.
– А вдруг эта штука со временем меняет частоты? Парализуй в нужный момент боевые цепи Зародыша – что тогда случится? Не берусь предсказать…
В полдень приблизились к проливу в бухту Маракайбо. Интересно, побывал уже здесь капитан Блад? Если да, то Капитан Фло надеялся добиться не меньшего успеха.
Хорошо укрепленный форт оседлал макушки пологих холмов. Слева раскинулось обширное мелководье, непроходимое для обычных судов. К городу «Орхидея» могла подойти шутя – из форта простреливалась только фарватерная часть пролива. Испанская эскадра стояла на якорях в заливе. Кораблей насчитывалось шесть.
Фло с Питером разглядывали форт. Прибегать к подзорным трубам, биноклям или иной оптике, как в старину, им было незачем: Зародыш дал на мониторы изображение с тридцатикратным увеличением, самостоятельно менял ракурсы и каждую пушку, каждый ствол выделял светящейся меткой и коротким звуковым сигналом.
– Кэп! Наши коллеги на траверзе!
«Орхидея» была обращена к проливу левым бортом. Справа приближались три корабля: уже знакомый кеч «Колибри», небольшой ладный бриг и трехмачтовая гафельная шхуна с вызывающе яркими желтыми триселями.
– Ага! Союзнички, – оживился Капитан. – Замечательно. Шлюпку!
Переговоры заняли всего час. Все это время команда «Орхидеи» не спускала глаз с форта и пиратской эскадры. Фло вернулся насвистывая старую пиратскую песню:

Я жду, когда снова порадует море ветрами,
И полным бакштагом пойдет гордый парусник наш.
На мачте взовьется, как птица, черное знамя,
И вновь прозвучит команда: «На абордаж!»

– Ну как, Кэп? – спросил Зборовски, встречавший у трапа.
Фло поднялся на палубу, сделал три шага и обернулся. На фоне парусников его помощник выглядел восхитительно по‑флибустьерски, особенно повязка на глазу. Правда, картину слегка портило отсутствие огромного кривого тесака.
– Атакуем, Питер! Прямо сейчас. А эти монстры. – Фло кивнул на пиратов, – доведут разгром до конца.
Зборовски повеселел.
– Кстати, – сообщил он, – я починил сканер. Эта чертова попугайская глушилка сожгла все приемные цепи.
– Спасибо, Питер.
Они молча зашагали в рубку. Фло стал у штурвала.
– Команда, готовы?
– Рубка‑три, готовы, сэр! – доложил Капелька.
– «Орха» – готовы, сэр! – сказал Арчи.
– «Дея» – всегда готовы! – бодро гаркнул Лу.
Юнга Слава Лебедев почему‑то засмеялся.
– Хо‑хо! Вперед, корсары!
На Фло снизошло боевое вдохновение.
Заурчали водометы, Зародыш во все датчики следил за испанцами. Тримаран встал на крылья, описал шикарную дугу и рванулся в узкий пролив.
Артиллеристы в крепости, не сводившие глаз с пришельцев под «Веселым Роджером», поднесли к пушкам зажженные фитили. Зародыш только этого и ждал: термосканер, нащупывал готовые выстрелить орудия, компьютер посылал туда снаряд с упреждением в секунду‑другую. Над фортом вставали смертельные дымно‑черные грибы взрывов. Слэш прошелся на вертолете, едва не задев флагшток с золотисто‑пурпурным флагом, и выстриг из бортовых пушек и четырех «Вулканов» все, что только мог.
– Прекрасно, – сказал Фло. – Залив наш. Очередь за эскадрой.
Питер, уже с минуту не отрывающийся от мониторов, вдруг тихо сказал:
– Капитан, среди испанцев «Санта Розалины» нет.
Фло опешил. Такого он даже в мыслях не допускал.
– Как нет?
Питер пожал плечами:
– Смотри сам. Есть «Валенсия», «Сен‑Санчес», «Бутрагеньо», «Реал», «Андалузе» и «Санасьон».
«Орхидея» мчалась вперед, прямо на парусники. Пираты‑союзники как раз входили в залив.
Второй форт, внутренний, подавили одним залпом. Недолго возились и с эскадрой: спустя полчаса союзники уже вовсю хозяйничали на почти не поврежденных судах противника.
Фло стал мрачнее тучи.
Пленный испанский гранд, капитан «Сен‑Санчеса», сказал, что «Санта Розалина» отбыла в Картахену. Собственно, это совпадало с исторической правдой. Она затонула у Канар, выйдя именно из Картахены и пересекши Атлантику. Бухту Маракайбо «Санта Розалина» покинула только вчера. Перехватывать ее сейчас не имело смысла – капитан Фло сообразил: ну вышлют из Картахены другую каравеллу с золотом, ну затонет она у Канар… Не в названии ведь дело.
Решили слегка пополнить золотой запас за счет Маракайбо, выспаться и отдохнуть, а потом караулить «Санта Розалину», курсируя вдоль северного побережья Колумбии и Венесуэлы.
Пираты с парусников уже успели обстрелять город, высадить до зубов вооруженный десант и начать грабеж.
Скоро сползли тягучие летние сумерки. Звенели тучи москитов – если бы Зародыш не включил радиозащиту, экипажу «Орхидеи» пришлось бы довольно туго.
На берегу, в городе, пылали костры, слышались выстрелы и крики. Впрочем, скоро город затих, зато на кораблях пираты продолжали гулять. Ветер разносил далеко над заливом пьяные песни, смех, громкую ругань.
Дележ добычи назначили наутро.
«Орхидея» замерла неподалеку от «Колибри». Все спали, только Арчи Элмер остался на вахте. Он сидел в рубке, пил горячий кофе, которого Ван специально наварил целый термос, поглядывал на обзорные экраны и дулся с Зародышем в странную компьютерную игру, подцепленную в русских программах – нечто среднее между шашками и бадминтоном. Зародыш выигрывал.

Забей заряд, и стань на фитиля,

– доносилась хмельная пиратская песня –

Купчина лезет прямо на рожон!
За тесаки, ребята, помолясь,
Ведь с нами бог, и шкипер дядя Джон!

Дважды приходил Юстас; обойдя рубку, лизнув руку Арчи и вылакав по чашечке холодного кофе без сахара, он удалялся, поскольку все было спокойно.

Перед рассветом луна села и стало совсем темно. Арчи вышел на палубу, побродил на свежем воздухе. Откуда‑то взялись крупные летучие мыши – целыми стаями они носились над заливом.
Арчи Элмер, двадцатишестилетний шалопай из Нью‑Кросби, который верил лишь в море, нунчаки и удачу, а о чем‑то серьезном задумывался крайне редко, вдруг осознал, что мир, которого он в сущности не знает, прекрасен. Эта тихая ночь, когда в сорока футах внизу ласково шепчет теплая волна, когда ветер доносит терпкие солоноватые запахи, когда над головой мелькают бесшумные тени рукокрылых и незримой хрустальной пеленой висит вокруг тихий звон москитов – разве не такой же она будет через три столетия? Правда, в море к тому времени будет больше нефти и меньше живности, а в воздухе больше углекислоты… Но все равно – мир велик и бесконечен, а любой человек, и безудержный грешник, и аскет‑праведник, неизбежно уйдет из этого мира…
Тихий шорох привлек внимание, оторвав от раздумий. Шорох доносился с кормы.
«Юстас, что ли? – подумал Арчи, вглядываясь в сумерки. – Пойду взгляну…»
Он спустился по трапу в твиндек второго уровня. Юстаса в вольере не было; дверь на корму, конечно же, оставалась открытой.
Арчи не успел ничего больше разглядеть, потому что его сильно ударили чем‑то твердым по затылку и чудный мир, о котором он только что с благоговением думал, вмиг погрузился во тьму.
Пират с «Колибри», бородатый детина в рваной тельняшке, не успел порадоваться своему успеху: с рычанием на него напал сэр Юстас, а что такое сэр Юстас в бою не дай бог кому узнать!
На корму карабкались новые «гости», сжимая ножи и сопя от нетерпения.
Потревоженный шумом Бимс проснулся и заорал на весь второй уровень:
– Полундра! Абордаж! Измена!
Нападавшие дружно ринулись в твиндек, но команда «Орхидеи» уже получила предупреждение. Бесшумно отворилась дверь и первый защитник выскочил из каюты. Ближайший корсар‑бородач взмахнул длинным ножом…
К несчастью для него этим первым оказался Гордон Лу. Нож с тихим свистом рассек пустоту, а пират вдруг с удивлением обнаружил, что не может вдохнуть и не чувствует под собой палубы. В следующее мгновение он мирно потух в углу, у вольера. Лу голой пяткой своротил челюсть следующему.
Мортимер с Дейзи, спина к спине, отмахивались у своей каюты. Ларри спросонья сломал ногу какому‑то коротышке и тот орал не своим голосом, потому что все по нему топтались. Оскар, поработав немного кулаками, вспомнил наконец о револьвере и, решив что «так надежнее», метнулся в каюту. Зборовски, подобрав в темноте саблю, яростно рубился с кем‑то у первого склада.
Ван Баттум, огрев ближайшего неприятеля рукояткой кухонного ножа по уху, догадался включить свет в твиндеке. Молочные панели вспыхнули с секундным запозданием.
Юстас на корме сбил с ног четвертого пирата и не позволял своим пленникам встать.
Фло вышвырнул из капитанской каюты сразу двоих. Несколько корсаров поспешно поднимались по трапу на третий уровень.
Оскар уложил двоих из револьвера и тут кривой нож вонзился ему в плечо.
Крики, хрип, проклятия, свистящее дыхание…
Новые и новые пираты забирались на корму «Орхидеи».
Бруно Кертис, сообразив, что к корме пристали шлюпки, вылез в иллюминатор из каюты, перебрался через фальшборт, попутно сбросив кого‑то в воду, и полез на верхнюю палубу, цепляясь за стойки стабилизаторов.
Из камбуза выскочил взъерошенный юнга с автоматом наперевес.
– «Орхидея» – на палубу! – ломающимся голосом закричал он и дал первую очередь, повыше, над головами. Пули, высекая искры из обшивки твиндека, загрохотали о сталь. Один светильник разлетелся вдребезги, брызнув осколками белого пластика.
Лу, Питер и Ван Баттум послушно упали на пол; Бегемот уже и так лежал; Дейзи и Мортимер ретировались в каюту, Фло с Ларри – в другую.
Слава вновь нажал на спусковой крючок.
В тот же миг Бруно, достигший ходовой рубки, включил водометы и «Орхидея» лягушкой прыгнула вперед.
Слава не устоял, потерял равновесие; пули загрохотали о палубу. Корсары тоже попадали – кто от пуль, кто от рывка.
Тримаран несся прямо к проливу; в кильватере у него болтались две большие шлюпки, прихваченные к кормовым кнехтам крепкими манильскими тросами. Когда «Орхидея» рванулась с места часть пиратов полетела за борт, остальные упали на дно. Высокие буруны захлестывали неуклюжие, задравшие нос шлюпки.
В этих широтах светает очень быстро, буквально за несколько минут. Пираты рассчитывали захватить «Орхидею» на рассвете, и пока длилась битва на корме, ночь растворилась без следа.
Пролив перегораживали бриг и шхуна с желтыми парусами. Капитаны пиратов, сговорившись завладеть чудесным кораблем, делали все, чтобы не выпустить его из бухты.
Бруно, чертыхнувшись, отвернул. Пальцы исполнили на клавиатуре понятный – Зародышу танец. Ожил авторулевой. Итальянец схватил автомат и ринулся прочь из рубки.
На палубе как раз показались первые захватчики, поднявшиеся по кормовому трапу.
Фло, отобрав у Славы автомат, перебил оставшихся в твиндеке и поспешил на третий уровень, в боевую рубку. Лу метнулся на корму, Ван – к раненому Оскару, остальные спешно вооружались.
Тут очнулся и Арчи.
Грянул выстрел с «Колибри»; авторулевой, гонявший по кругу, резко изменил курс. Новый толчок сбил с ног почти всех: Фло едва не сверзился с крутого трапа, Ван ткнулся лицом прямо в окровавленную руку Бегемота, отчего тот заорал басом, как грешник на сковороде.
Пираты наверху горохом покатились по палубе, а Бруно, перевалившись через леера, вверх тормашками полетел в воду. От неожиданности он выпустил в небо всю обойму. За пилон уцепиться ему не удалось и, подняв тучу брызг, Бруно окунулся точно между средней и правой секцией. «Орхидея» сразу же оставила его далеко за кормой; сэр Юстас, верный своим обязанностям, уже плыл ему на выручку, расстелив по воде большие лопухастые уши и мощно загребая лапами. Мимо, вздымая крутобокую волну, пронеслись на буксире шлюпки; пираты в них молились и ругались наперебой.
Четверка, которую прежде держал пес, поднялась и скопом насела на Арчи, но тот уже успел извлечь из рукава свои верные нунчаки.
Гордон Лу, видевший падение своего дружка Кертиса, решил, что «Орхидея» осталась без управления и ловко полез по станинам кормовых металлорезок к основанию стабилизатора.
Марк, Крис, Ларри и Слава, непрерывно стреляя, ворвались на третий уровень по мидель‑трапу; Фло – по кормовому. Пираты отступали, карабкались наверх, на палубу. Осталось их всего семеро. Троих положили в боевой рубке, одного на трапе.
Арчи Элмер отправил последнего противника за борт, остальные трое валялись на корме без признаков жизни – крепкие дубовые палочки и человеческая голова понятия не очень‑то совместимые, а если и совместимые, то с плачевным для обладателя головы исходом.
На втором уровне, кроме трупов, остались только бедняга Слэш, да перевязывающий его кок. Арчи поспешил к трапу.
Снова прогремел пушечный выстрел, но на этот раз «Орхидея» не изменила курса: ядро разорвалось в стороне.
Последний из уцелевших пиратов на пути к рубке замер, потому что оттуда вышли четверо с автоматами.
Фло нажал на курок, но магазин опустел и пират все еще стоял живехонек. Глаза их встретились; М‑72 лязгнул, ударившись о палубу. И тогда пират сообразил, что пощады ждать нечего, что он уже, в сущности мертвец, и метнул с проклятием нож, желая отомстить напоследок вражескому капитану.
Неизвестно, что сталось бы с Фло. Он продолжал стоять прямо, даже не шелохнувшись. Время вдруг замедлило свой размеренный и неизменный бег, пригвоздив его к месту. Вот медленно опустилась рука, метнувшая нож; вот вскидывает автомат Крис Дейзи; вот нож, вращаясь лениво и неспешно, приближается…
Мягко перекатившись через спину Гордон Лу ногой отбивает смертоносный клинок в сторону, встает…
…звякая, нож прыгает по палубе…
– Стоп! Не убивайте его!
Но поздно: Лу в высоком прыжке наотмашь бьет пирата ногой по физиономии, а Крис всаживает в падающее тело пулю.
Пират мертв.
Фло, придя в себя, чертыхнулся.
– Это зря. Он бы мог нам кое‑что рассказать.
Арчи поднялся по трапу, расслышав только последние слова.
– Вам необходим язык, Кэп? На корме валяются по меньшей мере три.
Фло, переступив через мертвого пирата, направился в рубку.
– Бруно Кертис за бортом, сэр! – громко сказал ему в спину Горди.
– Знаю, – устало ответил Фло. – Сейчас…
Зборовски уже взял управление на себя. Зародыш, прочесав сканером каждый квадрат залива, отыскал плавающих Кертиса и сэра Юстаса среди десятка еще не потонувших пиратов.
«Орхидея» пошла на разворот. Палуба опустела: Фло скрылся в рубке, остальные спустились на второй уровень. Марк, Арчи и Слава вязали пленных, Лу помог голландцу отвести Оскара в каюту, Крис вышел на корму и вскинул автомат.
Два выстрела – и шлюпки, до сих пор волочившиеся следом, клюнули носом и отстали. Остатки веревок Крис сбросил в воду.
Через минуту подобрали Бруно и Юстаса. Все это время они проплавали бок о бок. Хорошо – лето, море теплое… А хотя, в этих широтах холодов и не бывает.
С одежды Бруно струйками стекала вода, нюф отряхивался с чувством выполненного долга.
Мертвых вышвырнули за борт акулам на прокорм.
– Куда пленных, сэр? – вызвал Арчи Капитана.
– В третий склад… – голос Фло звучал озабоченно. – Где боцман?
Все переглянулись. Выяснилось, что Капельку с самого начала боя никто не видел.
– Ищите! – скомандовал Фло. – Везде!
Однако Капелька нашелся сам. Кряхтя, он поднялся снизу, с первого уровня. Скоро стало понятно, почему он кряхтел: тащил за шиворот двух пиратов, избитых и покорных.
Напротив камбуза он остановился, бросил тела и вытер вспотевший лоб.
– Фу‑у! Эй, кто‑нибудь, помогите, там внизу еще трое.
Капитан облегченно засмеялся:
– А я уж испугался, Эрвин… Всегда ты все втихомолку делаешь.
В который раз Капитан убедился, что его Команда – лучшая в мире.
Оставались пираты на «Колибри» и двух кораблях поддержки. Они снова напомнили о себе выстрелом. Неудачным – ядро разорвалось, далеко не долетев до «Орхидеи».
– Мортимер, Дейзи – в рубку! Остальные – помогите Вану и юнге прибрать.
Фло всерьез рассердился. «Колибри» под шумок успел отойти к проливу. Видимо, пираты все еще надеялись не отпустить «Орхидею» на волю.
– Торпеды! На уничтожение! – скомандовал Фло. – Нечего с ними цацкаться. Испанцев тоже ко дну.
Марк занялся наведением на цели. Одна за другой короткие, меньше трех футов, смертоносные сигары понеслись к обреченным парусникам, вспенивая спокойные воды Маракайбо. Взрывы кромсали чуткую утреннюю тишину.
Пираты в заливе молча наблюдали, как «Орхидея» потопила всю испанскую эскадру с помощью своего непонятного оружия, светлой молнией метнулась навстречу, а потом вдруг отвернула и птицей понеслась через мелководье, окутанная белопенным ореолом.
Шкипер «Колибри», Джон Бест, именуемый своим сбродом «дядей Джоном», бывший союзник Фло, громко выругался. Тройной диковинный корабль, оказывается, мог ходить по мелкой воде, как это дико не звучит. Они проиграли.
Поняли это и другие пираты. Чудесный корабль ускользнул. Ну и пусть: у их ног все сокровища Маракайбо, с ними по‑прежнему бог и шкипер дядя Джон, и делиться ни с кем не надо…
Поэтому они без особого волнения глядели на три светлые черты, тянущиеся к каждому из кораблей.
Три взрыва прозвучали одновременно.
«Орхидея» уходила в море, спеша в Картахену. Позади остался ограбленный город, останки девяти парусников и еще один выигранный бой. «Веселый Роджер» гордо развевался на голо‑стеньге.
Впереди ждала «Санта Розалина».
Обыскать боковые секции никто из команды Фло не удосужился.
А зря. Паршивая вещь недостаток опыта.

5. Терминатор (Крейсер‑убийца)

Истребители прошли над «Орхидеей» спустя девять часов. Перечеркнули небо серебристыми стрелками и исчезли за горизонтом.
Тримаран успели вычистить и отдраить от крови, лишь вмятины от пуль в титановой обшивке напоминали о недавней схватке. Пленников допросили и высадили на берег где‑то в районе будущей границы Колумбии и Венесуэлы.
Фло был мрачен. Команда видела, что Капитану не по себе и каждый старался как мог подбодрить его. Ван Баттум поднапрягся и подал к обеду кроме тривиального черепахового супа сразу два экзотических блюда: нечто южноамериканское, вроде люля‑кебабов, только побольше и гнутых, словно молодой месяц, и еще странный гибрид овощного рагу с салатом из лангустов, щедро приправленный специями. Все, включая Юстаса и Бимса, отдали должное усилиям кока. Матросы громко переговаривались, причащались остатками португальского и зыркали на хмурого Капитана, украдкой, исподтишка.
И тут Зародыш засек истребители. Они не атаковали, пронеслись в пронзительно‑голубой вышине, напоминая, что Бейкер не дремлет.
– Полундра! – встрепенулся Бимс. – Абордаж!
Но самолеты вскоре ушли и попугай успокоился.
– У‑у, прихвостень бейкеровский… – проворчал Кертис без особой злости.
Фло вздохнул:
– Да ладно тебе… Бестолковая ведь тварь. И бессловесная…
– Ничего себе бессловесная! – фыркнул Бруно и передразнил: – «Полундра! Абордаж!»
Бимс оживленно захлопал крыльями:
– Абор‑рдаж! Алебарды и стингеры! Р‑ракетомет! Вр‑раги‑недруги!
– Сам ты враг, – холодно заметил Лу.
Бимс перепорхнул на стойку бара.
– Вр‑раг! Вр‑раг! Шухер! Бейкер!
– Бейкер! – негромко сказал Фло, ожидая что ответит на это попугай.
– Бейкер! Хозяин! Брамселя долой!
Фло насупился.
– Хозяин, говоришь?
– Бейкер! Бейкер! Дир‑рик‑фал!
– «Орхидея», – в тон ему проскрипел Крис Дейзи, не отрываясь от тарелки.
Бимс охотно сообщил:
– Тримаран! Воор‑ружение! Зар‑родыш! Вдребезги! Растерзать!
Фло встал, отбросил вилку и вышел из кают‑кампании. За ним последовал и Питер Зборовски. Казалось, кровью налилась даже повязка на его глазу.
– Чертова птица! – процедил Арчи. – За борт бы тебя…
– За борт! Прибой! Крюйт‑камера! – бормотал Бимс без умолку.
Сэр Юстас, поддавшись общему настроению, облаял попугая и ушел вслед за Капитаном. Кок вздыхал, Оскар Слэш скрипел зубами, не то от боли в забинтованном плече, не то просто от досады. Эрвин Капелька безостановочно курил трубку и тосковал по свежим газетам. Остальные мрачно пили кофе. Попугай перепархивал с места на место, что‑то невнятно бормоча; наконец он уселся на макушку Кертиса. Тот замахал руками и обругал его по‑итальянски. Бимс немедленно обиделся, и, обозвав Бруно «нок‑клампом», исчез в твиндеке. Команда захохотала, а Бруно допил кофе одним глотком и, проклиная горластую птицу, пошел к Питеру узнавать, чем же это таким его нарекли.
Рана не позволяла Слэшу водить вертолет, поэтому над морем, распугивая чаек, носился Ларри. Каравеллу заметили вечером следующего дня.
– Все наверх! – Фло словно воспрянул к жизни. Все утро он провалялся в каюте, преисполненный черной меланхолии. – Капелька, к Элмеру на «Орху», Ларри – вертолет не садить! Слэш, в машинное!
– Есть, сэр!
– Крис, Марк, вдвоем справитесь? Могу дать юнгу.
Боевая немедленно ответила:
– Справимся, Кэп!
– О'кей!
Зародыш самостоятельно поймал в телеобъектив высокую корму каравеллы, вычленил квадрат по центру и увеличил его на весь экран.
Над резной женской фигуркой не то в плаще, не то в тоге, вилась затейливая старинная надпись: «САНТА РОЗАЛИНА».
– Наконец‑то! – воскликнул Капитан. – Йо‑хо! Вперед, корсары!
В один голос команда ответила:
– Йо‑хо!
Только Бимс тревожно загорланил:
– Полундра! Абордаж!
«Орхидея», влекомая восемью водометами, устремилась к каравелле.
– Полундра! Ракеты! Пор‑рох! Пор‑рох!
– Заткнись, пернатый, – рявкнул на попугая Марк. – Хвост выщипаю!
Бимс притих, затаился и вдруг внятно сказал:
– Козел! Ненавижу…
Смеяться было некогда.
Неладное первым почуял Питер, сменив несколько ракурсов на мониторе слежения.
– Что за чушь, Стив?
Только он мог обратиться к Капитану по имени, которого остальные попросту не знали.
Фло недовольно оторвался от клавиатуры – вколачивал в оперативку Зародыша экстренную программу.
– В чем дело, Пит?
– Гляди сам, – Зборовски перебросил на монитор Фло изображение кильватерной струи «Санта Розалины». Оно было белесым от множества мелких пузырьков.
– Убей меня бог, если это не кавитирующие винты!
Фло уставился на экран.
– Сэр, обратите внимание еще и на вымпел… – деликатно посоветовал Мортимер.
Фло обратил. Вымпел развевался против ветра, раздувающего паруса.
– Проклятье!
Водометы взвыли, переключенные на реверс, но поздно: подойти успели слишком близко. Чмокнув, вырвалась из голо‑поля парусника боевая ракета. В рубке «Деи» ругались Лу и Кертис, наиболее несдержанные в минуты опасности.
Зародыш успел среагировать: ракету сбили точно посередке между «Орхидеей» и лже‑каравеллой. Осколки дождем ворвались в кают‑кампанию прошив иллюминаторы и корпус. Два носовых датчика приказали долго жить; заклинило одну из двух металлорезок.
– Дьявол! Разделение!
Ларри всадил в неприятеля малую ракету и поспешно отвалил в сторону. По вертолету вовсю лупили из крупнокалиберных пулеметов, светлые гроздья разрывов вспухали в опасной близости.
«Орха» и «Дея» освободились, расходясь в стороны. Пилоны прикрыли борта второго уровня. Секция‑матка сворачивала вправо, огибая «каравеллу» (или что там пряталось под голополем). Марк хладнокровно поливал ее огнем левого борта. Пули и снаряды смачно влипали в поле и взрывались внутри; поле шло уродливыми пузырями, и вдруг, сверкнув напоследок, исчезло. Вместо «Санта Розалины» предстал серо‑стальной мини‑крейсер класса «Ихтиозавр».
– Вот ты кто! – рявкнул Фло. Его не удивило, что крейсер‑малютка не имеет собственного названия. Такие суда имели лишь бортовой номер. Но здесь и этого не было.
«Орхидея» и «Дея» пошли на разворот; «Орха» скрылась по другую сторону крейсера.
– Ларри, изображение сверху! – потребовал Фло. Тотчас резервный монитор дал нужный ракурс. «Орха» по прямой уходила прочь.
«Ихти» разворачивался к «Орхидее» носом.
– «Дея», расходимся!
– Есть, Кэп! – Лу завертел штурвал. «Дея», грациозно накренившись, отвалила вправо, на запад. Секция‑матка продолжала идти к югу.
– Торпеды, сэр!
– Вижу!
Несколько резвых сигар нетерпеливо неслись к ним. – Зародыш давил их последними ракетами.
– Ракеты, сэр!
– Вижу, Ларри!
Две из трех сбил Марк, еще одну – вертолет, пронесшийся над самой антенной. Крейсер наддал следом.
Крис вылез наружу и ковырялся у поврежденной кассетницы, распластавшись на белой обшивке носа как муха на стекле.
– Эрвин, что у вас?
Фло вдруг сообразил, что с «Орхи» уже несколько минут доносится лишь прерывистое дыхание да глухие удары, будто там сцепились врукопашную.
Капитан взглянул на монитор, работающий с вертолетом: Орха» рыскала на курсе, словно у руля никто не стоял. Собственно, так оно и было.

Когда пилоны освободили «Орху» и характер качки изменился, Арчи переключился в автоном.
Капелька вскрывал ящики с кассетами, подаваемые снизу подъемником. В машинное, на нижний уровень, никто не спускался, было не до того.
Каравелла‑оборотень сбросила свою личину. Арчи несколько секунд глазел на крейсер.
– Ух ты! Погляди, Эрвин, кого нам подсунули!
Капелька обернулся, но смотрел вовсе не на монитор, а за спину Арчи. Глаза его сделались удивительно круглыми.
Арчи обернуться не дали: колючая веревка, пропахшая смолой, захлестнулась вокруг шеи. Дышать сразу стало невозможно. Арчи забился, как тунец у кока на крючке.
Трое пиратов с кеча «Колибри», прятавшиеся внизу, поднялись в рубку. Выйти наружу раньше они не могли: после стычки на борту «Орхидеи» Зародыш намертво задраил все люки, замуровав их в железном коконе. Просидев почти двое суток взаперти, оголодав и озлобившись, пираты действовали отчаянно и дерзко. Один придушил Элмера, двое других насели на Капельку. Кроме ножей у них ничего не было; у боцмана не было даже ножа. Толстяк казался неуклюжим, но когда пираты получили ногой по зубам движения их стали ловкими и осторожными. Капелька отлично владел техникой единоборства, но перед ним пританцовывали от напряжения тоже не выпускники воскресной школы. Просоленные морем убийцы, годами разбойничавшие в компании себе подобных и вдобавок убежденные, что отступление означает неминуемую смерть.
Постепенно Капельку оттеснили в самый нос. Штурвал слабо шевелился, «Орха» нетвердо прыгала с волны на волну, предоставленная самой себе.
Одного боцман все же выключил. Но второй вцепился в него бульдожьей хваткой, приставив нож к горлу; вдобавок вмешался третий пират, связавший к тому времени Арчи.
– Дьявол! Вяжи его, Хэнк, вяжи крепче! Клянусь всеми акулами Атлантики, они научат нас управляться с этим адским кораблем!
Хэнк вязал. Крепко.
Арчи не мог даже пошевелиться: удавка тотчас врезалась в горло. Дышал он хрипло, тяжело, с надрывом.
Капельку бросили рядом с ним.
– Эрвин, что у вас? – спросил Капитан отрывисто. Чувствовалось, что он занят.
Пираты всполошились.
– Кто здесь, тысяча чертей?
Фло их слышать не мог, микрофоны, пристегнутые к лацканам Капельки и Элмера, фильтровали посторонние звуки.
– Эрвин, отвечайте!
Грохот взрыва. Пираты смешались и отступили к трапу.
– Эй, кто там? Порази вас брочинг…
Взрыв, еще взрыв, натужный лай пулеметов…
– Вниз их! – скомандовал один из пиратов. Второй, тот, что звался Хэнком, приводил в чувство пострадавшего товарища.
Арчи и Капельку бросили внизу, прямо у трапа. Пираты возились в рубке, проклиная все на свете.
Связанные руки затекали, по коже бродили стада неприятных мурашек. Вязать пираты умели, чувствовался большой навык.
«Дьявольщина! – подумал Арчи. – Бруно Кертис, конечно же, давно уже сумел бы освободиться. А тут без ножа никак…
Стоп! Нож! Он же у меня до сих пор! Тот, что добыл в уличной драке в день, когда встретился с Капитаном Фло! Острый, как акулий зуб!»
– Эрвин, – прошептал Арчи. – Нож!
Капелька с трудом обратил лицо к напарнику.
«Орху» завалило набок при крутом повороте.
– Разрази меня гром, Хэнк, если это не штурвал!
Хэнк, должно быть, брякнулся на пол от такого рывка. Пират‑экспериментатор несомненно крутанул штурвал, словно находился на мостике парусника.
– Нож, Эрвин! В кармане! Я не могу пошевелиться! – Арчи заметно страдал.
Капелька, извиваясь словно неуклюжая личинка, подбирался к карману. Арчи закряхтел, когда толстяк навалился на него всем телом.
– Не здесь! На бедре!
Наконец Капелька нащупал карман‑невидимку. Минута ушла на то, чтобы расстегнуть клапан, еще полминуты – чтобы извлечь нож.
Набрав воздуха в легкие, Арчи затаил дыхание. Капелька наощупь пилил веревку. Колючая просмоленная змея немилосердно терзала горло. Капелька пыхтел и ворочался – было очень неудобно. Раз шесть или семь приходилось останавливаться и давать Арчи отдышаться.
Постепенно веревка поддалась. Кое‑как двигая затекшей шеей, Арчи освободился. Боже, какое блаженство дышать полной грудью!! С минуту он приходил в себя. Потом стянул путы с рук.
– Скорее! – торопил Капелька. Пираты сквернословили в рубке и, похоже, собирались спускаться. Свободными руками орудовать было куда удобнее. Веревка, стягивающая кисти Эрвина, развалилась на обрезки в одно мгновение. Теперь ноги…
Капелька бесшумно вскочил, стряхивая остатки пут, взял нож из ладони Арчи.
Первый пират, угодивший в его стальные объятия, захрипел, забулькал и упал, залив я кровью ворсистый пол твиндека. Второго Арчи огрел кстати подвернувшимся гаечным ключом, потому что нунчаки вывалились в рубке. Этот ушел лицом вперед с третьей ступеньки трапа, даже не пикнув.
– Ну что там, Хэнк? – донеслось сверху. Капелька исчез на секунду в машинном и вернулся с автоматом наперевес. Арчи массировал шею, сидя на полу.
– Эй, отродье! – крикнул Эрвин поднимаясь. – Молись!
Хлопнул одиночный выстрел.
– Капитан, говорит Капелька…

Крейсер гнался за «Орхидеей», не отставая больше чем на четверть мили. На «Ихтиозаврах» применяли хитроумное сочетание редана, крыльев и подушки, в скорости «Орхидее» он не уступал.
Фло пытался уклониться от схватки.
– Лу, что у вас?
– Следуем в стороне, сэр! – отозвался Горди. – Торпедирую, но торпеды он топит!
– Неудивительно… – фыркнул Капитан.
Зборовски манипулировал программами Зародыша. Термосканер давал обычную картину военного судна, биосканер ничего живого на борту не выявил.
– Это робот, Стив! Крейсер‑убийца, водный терминатор‑уничтожитель!
Фло только вздохнул.
– Кэп, впереди островок! – предупредил Ларри. Сверху он видел гораздо дальше. – Семь градусов влево!
Капитан забарабанил по клавиатуре. Когда остров попал в поле зрения, врубил подушку на запуск. Под крыльями оставалось все меньше воды, «Орхидея» вылезала наверх, обнажая даже водометы. Загудели воздушные винты, крылья подтянулись и прилипли к днищу, судно пошло на подушке над прибрежной мелью, над полосой песка, над низкими кустиками…
«Ихти», не снижая темпа, прорывался следом.
– Не оторвемся, – констатировал Питер.
– Это ж военный крейсер, – пожал плечами Фло. – Даром что терминатор. Что ему суша? Игрушки…
Вышла на связь замолчавшая было «Орха».
– Капитан! Капелька говорит. У нас гости случились…
Крейсер крепко вцепился в цель. Принять бой? «Орхидея» не слабее «Ихтиозавра», значит, ко дну суждено пойти вместе. Но ведь есть еще «Дея», «Орха», Ларри на вертолете.
Боеприпасов маловато. Кто же рассчитывал на встречу с крейсером? Ну, Бейкер, ну, бестия! Как сумел пронюхать? Где раздобыл машину времени? Золото, золото – вот причина! Желтый металл может все.
Арчи, более‑менее придя в себя, поднялся в рубку. Капелька сидел за пультом. Они успели забраться далеко к востоку, оторвавшись от «Орхидеи» и крейсера. Боцман уткнулся в навигационный экран.
Паруса заметил Арчи.
«Каравелла, – сразу определил он. – Испанская…»
Конечно это была «Санта Розалина».
– Капитан! Вижу «Санта Розалину»! – воскликнул Капелька, убедившись, что на этот раз голо‑полем и не пахнет. – Координаты…
Фло сжал кулаки.
– Топите, Эрвин! Любой ценой!
– Есть, сэр!
«Ихти» безмолвно плевался ракетами. Пока Зародышу удавалось их сбивать.
– Лу! Держитесь в стороне. Будьте готовы принять нас на борт прямо из воды.
– Есть, сэр… – несколько удивленно отозвался малыш‑Лу.
– Питер! Сейф к эвакуации! Ван, Слава, помочь старпому!
Марк, Крис, Ларри, приготовьтесь всадить в терминатора весь боезапас. А потом – на корму.
– Есть, сэр!
– Есть…
– Есть…
– Юстас! Место!
Пес, повинуясь команде хозяина, умчался к своему вольеру.
– Оскар, что машина?
– Норма, сэр! Пыхтит.
Руки Капитана легли на штурвал.
– Йо‑хо!
«Орхидея» величаво заложила вираж, разворачиваясь к крейсеру носом.
– Огонь!
Смертоносный шквал рванулся навстречу «Ихти». На столь короткой дистанции терминатору просто не хватило быстродействия. Кое‑что крейсер сбил, кое‑что отклонил. Кое‑что…
Взрыв взметнул в небо тучи огненных осколков. Вражеские снаряды рвали тело «Орхидеи», Зародыш тоже не справлялся со всеми. Нос «Ихти» с каждой секундой приближался к левой скуле детища Капитана Фло.
Сам Капитан на корме нажал на кнопку экстренной эвакуации. Надувной пластиковый плот отшвырнуло прочь, словно пущенный из катапульты камень.
Два корабля соприкоснулись, затрещала сталь, сминаясь как бумага. А потом их охватило море огня, неистовый полыхающий смерч, вставший на ноги вблизи побережья.
– Прощай, Зародыш… Прощай, «Орхидея»…
Фло припал к большому иллюминатору. Аварийный плот качался далеко в стороне, краснея на темной вечерней воде. Пришла ударная волна, сверху дождем сыпалось железо…
С собой захватить успели сейф с документами и машиной времени, десяток автоматов, два ящика патронов да немного пищи и воды сверх той, что входила в комплект плота.
С запада на выручку спешила «Дея».

Никогда еще в рубке маленькой «Деи» не было так людно. У пульта сидели Капитан, Питер и Лу, поникший, потрясенный потерей всего золота «Орхидеи». В кармане у него осталось несколько побрякушек, но, право же, это не слишком утешало. Конечно, координаты записали в судовой журнал… Но ведь еще поднять надо…
В машинном обосновались Бегемот, кок, юнга и растерянный Бимс. Марк с Крисом Дейзи отправились на кормовую палубу, к пулеметам. Сэр Юстас улегся у трапа, понимая, что людям сейчас не до него.
От «Орхи» и «Санта Розалины» их отделяло миль пять‑семь. «Дея» встала на крылья и устремилась на восток, вслед за низко летящим вертолетом.
Гул турбин они услыхали через несколько минут. Ларри зашипел, словно рассерженная кобра.
Все в рубке «Деи» впились взглядами в монитор.
Там, рядом с неуловимой каравеллой, тонула «Орха», истерзанная близкими разрывами малых ракет, а навстречу «Дее» хищными остроносыми птицами мчались два истребителя.
– Белые молнии! – Фло даже вскочил. – Ну конечно! «Ихтиозавры» несут два истребителя «Пустельга», это и младенцу ясно. Они защищали каравеллу, пока терминатор занимался секцией‑маткой.
Мертвый крейсер ожил в двух самолетах‑роботах. Им неведом страх. Они не знают пощады. И не боятся смерти. Роботы‑терминаторы умеют только повиноваться программе. А в ее содержании сомневаться не приходилось.
– Ракеты! – сцепил зубы Фло и нажал на пуск. Ракет осталось всего семь, противоракет – четыре.
Истребители прошли над «Деей», развернулись и скользнули в разные стороны. Ларри повис над полупогрузившейся «Орхой».
– Вижу Элмера и Капельку! – сообщил он, сбрасывая два спасательных круга.
Фло выпустил по «Санта Розалине» пару торпед, но истребители стерегли парусник на совесть. Роботы иначе и не могут.
– У меня плохое предчувствие, Стив, – устало сказал Зборовски. Пора готовить второй плот…
Фло промолчал. Дуэль с истребителями не затянется. Слишком уж те быстры.
Почему они не стреляют? – удивился он. – Ракет, что ли, жалко?»
Капитан не знал, что в бою с «Орхой» оба истребителя истощили практически весь боезапас. Экономить, как и отступать, роботы не умеют. И сейчас они стали просто летающими железками. А раз они не могут больше охранять каравеллу, остается уничтожить противника единственным оставшимся способом – ценой собственного существования.
Пискнув, очистился экран монитора перед капитаном Фло.
«Немедленная эвакуация! Вероятность тарана – 100%» – прочел он.
– Все на плот! – взревел Капитан и первым подхватил сейф. Он знал: поступки компьютера лучше всего предскажет такой же компьютер. Ибо на «Ихтиозаврах» стоят стандартные «Полтавы», а на истребителях – модули, аналогичные модулям «Орхи» и «Деи».
Они успели. Чудом или нет, но успели. Пушки достали пикирующий истребитель в полусотне саженей и осеклись: опустели кассеты. В «Дею» врезалось облако раскаленных осколков. Спустя несколько секунд взорвалась и «Дея», но плот уже рассекал волну далеко в стороне.
Второй истребитель протаранил вертолет. Еще одна смертельная роза расцвела над океаном.
«Боже мой, – подумал Фло. – Сколько взрывов принесли мы в этот неспешный век…»
Впрочем, тут хватало и своих взрывов.
Ларри выпрыгнул из вертолета секунд за двадцать до столкновения. Сейчас он покачивался на волне недалеко от Арчи и Капельки. Осколки его пощадили. Сэр Юстас, натасканный на цвет спасательных жилетов, прыгнул в воду и поспешил на помощь. С другой стороны к нему гребли Арчи и Эрвин, цепляясь за спасательные круги.
На маленьком плотике было тесно. Марк завел подвесной мотор и дал газ, направляясь к «Санта Розалине».
Все взялись за автоматы, даже раненый Слэш и юнга Слава. Каравелла приближалась, быстро увеличиваясь в размерах. Похоже, наступало время последнего, действительно последнего боя.
– Стрелять, Кэп? Ниже ватерлинии, потопим ее к черту, – горячился преисполненный решимости Кертис.
Капитан засмеялся.
– Зачем? Тем же золото!
Кертис вопросительно уставился на Капитана. Действительно зачем? Зря, что ли, таскались в этот золотой век?
Единственное, чего опасался Кертис, это малые размеры плота. Вдруг все золото не влезет?
Испанцы, запуганные развернувшейся на их глазах битвой, толпились у борта.
Крис Дейзи снял с предохранителя штурм‑трап.
«Пок!»
Блестящие крючья легли поверх планшира каравеллы и намертво вонзились в темное дерево. Вниз свесилась плетеная лестница, похожая на корабельные ванты.
– Лу, Кертис! Наверх!
Кто‑то из испанцев сунулся к лестнице с тесаком. Зборовски выстрелил и тот свалился на палубу под ноги своим собратьям с дыркой в курчавой башке.
– В стороны! Живо!
Лу и Кертис орали на матросов, прижавшись спинами к фальшборту и хищно поводя стволами автоматов. Всех, кто не подчинялся, клали на месте. Никого не волновало, что испанцы могут не понять по‑английски.
Через десять минут все, кроме Марка, поднялись на борт каравеллы. Плотик отвалил, пофыркивая сорокасильным двигателем.
– Все на корму! Шлюпки на воду! Шевелитесь, если жизнь дорога! – командовал Фло, на этот раз по‑испански, подбадривая зазевавшихся пинками.
Марк подобрал Арчи, Капельку, потерявшего сознание Ларри, Юстаса и вернулся к штурм‑трапу.
Испанцев загоняли в шлюпки и отправляли подальше. Скоро на каравелле осталась лишь команда погибшей «Орхидеи» да несколько трупов.
Лу и Кертис, успевшие совершить короткую разведку, вернулись на палубу. Оба цвели, как вишни по весне.
– Золото, Кэп! Полные трюмы!
Фло улыбнулся. Черт возьми, они все же добились своего! «Санта Розалина» не затонет у Канар, а ее груз не попадет в лапы к Бейкеру.
Испанцы, грустно глядя на захваченные корабли, мерно работали веслами.
– Даже не верится, – вздохнул Зборовски, моргнув здоровым глазом. Автомат он лениво забросил за спину. Сэр Юстас, которого общими усилиями втащили на борт, сосредоточенно вылизывал влажную шерсть. Ван Баттум склонился над Ларри, рядом стоял Слава и придерживал открытую аптечку, бросив великоватый для него М‑72 на истертые доски полуюта. Лу, Кертис, Мортимер, Дейзи и Бегемот передавали из рук в руки тяжелые слитки золота и восторженно цокали языками. Арчи с Капелькой выжимали промокшую одежду, смеясь и довольно ухая. Над головой тихо гудели паруса, скрипели реи, стонали на ветру снасти.
– Эй, кто‑нибудь, станьте к штурвалу! – крикнул Капитан. – Рыскаем, словно гончая, потерявшая след!
Бимс, нахохлившись, сидел на планшире рядом с крюком штурм‑трапа.
– Пиастры, пиастры! – закричал он. Вышло как‑то устало и неубедительно.
– Слушай, – сказал Арчи, встряхивая комбинезон. – Ты не находишь, что эта бестолковая птица орет всегда удивительно подходящие слова?
Боцман глубокомысленно кивнул.
Капитан Фло расчехлил машину времени.
– Дукаты, дукаты! Тугрики, ту…
Голос попугая оборвался, словно кто‑то выкрутил регулятор громкости. Все обернулись. Взъерошенное зеленое создание медленно растаяло в воздухе.
– Что с ним? – насторожился Кертис.
Лу подошел и потрогал планшир. Ничего, кроме гладкой струганной древесины.
– Исчез, – развел он руками.
Фло ввел программу. Машина времени, странно неравнодушная к цифре «тринадцать», тихонько загудела. В прошлом пробыли ровно пятьдесят два дня.
– Поехали, – сказал Капитан и нажал на клавишу старта. Бруно Кертис успокоился – все золото следовало за ними в будущее. В этот самый миг Ларри Робинсон открыл глаза, а испанцы, тоскливо озиравшиеся на каравеллу, увидели, что она неторопливо растворилась, не оставив ничего, кроме зыбких следов на водной глади.
– Каррамба! – только и сказал экс‑капитан «Санта Розалины».

6. Команда

С тех пор как «Санта Розалину» отбуксировали в порт Нью‑Кросби прошло десять часов. До прибытия в резиденцию о судьбе Бейкера и его состоянии Капитану Фло узнать ничего не удалось. После бурного финиша корсарской одиссеи усталость свалила всех. Даже Капельку и Зборовского, хотя они казались склепанными из стали и гранита. Капитан Фло дал указания своим людям и отключился в кабинете прямо за столом.
Погожим августовским утром, когда солнце пронизывало толстые стекла особняка Фло, команда «Орхидеи» в полном составе расселась в глубокие кресла холла, где впервые собралась в начале лета. На стене, рядом с картой мира, все так же висел черный пиратский флаг.
Фло, хоть и отоспался, выглядел уставшим и опустошенным.
– Ну как, Кэп? – нетерпение всех можно было понять.
– К черту! – буркнул Фло. – Мы занимались ерундой.
Он швырнул Питеру пожелтевшую газету.
– Можешь прочесть вслух…
Зборовски подхватил хрустящий ком на лету и ловко развернул. Газета была датирована октябрем 2007 года.
– Филипп Бейкер поднимает со дна моря остатки судна на подводных крыльях с грузом драгоценных металлов и камней, – прочел Питер. – Сенсация века… радиоуглеродный анализ показал, что судно провело под водой триста с лишним лет… Поиски в прибрежной зоне острова Аруба ведут сотни подводников‑любителей…
– Вот это номер, – протянул Арчи. – Он поднял «Орхидею»…
Питер потрогал повязку на глазу. Потом вздохнул:
– Знаешь, Стив, а ведь у нас золота было больше, чем на «Санта Розалине»…
«И мы сами его добыли», – подумал каждый.
Фло неподвижно сидел за столом, скорбно уставившись в одну точку.
– Эх, еще бы разок попиратствовать… – мечтательно сказал Гордон Лу взъерошив черную шевелюру.
Но все знали, что путь в прошлое закрыт. Машина времени рассыпалась мельчайшей серой пылью прямо на палубе испанской каравеллы едва они вернулись назад, в будущее.
– Увы, господа. Свой миллион каждый из вас получит, как и договаривались, но, выходит, зря я затевал это предприятие. Наверное, время невозможно обмануть. Результат останется прежним, даже если идти к нему другим путем.
И тогда поднялся Марк Мортимер.
– К черту время, Капитан. Может, попробуем потягаться с Бейкером сейчас, сегодня? По‑моему у нас сложилась неплохая команда. Ведь золото Бейкера по праву принадлежит нам. Не так ли, Капитан?
Фло словно очнулся. Взгляд его вновь сделался живым и осмысленным.
– Но что скажут остальные?
– Йо‑хо!! – сказали остальные.
Громче всех кричал Слава Лебедев. Фло обратился к нему:
– Как же твои родители, юнга?
Мальчишка отчаянно махнул рукой:
– К дьяволу родителей! Пора делом заняться…
Одобрительный гул встряхнул тихий особняк.
Фло смотрел на Команду и неожиданно на глаза ему навернулись слезы. Команда! Я навеки ваш Капитан!
Он потрепал сэра Юстаса по мощному загривку.
– Ну что, Юсти? Не так уж и плохи наши дела?
Пес предано сопел.
А в голове назойливо вертелся старый матросский мотив:

Мы ждем, когда снова порадует море ветрами,
И полным бакштагом пойдет гордый парусник наш.

– Я думаю, стоит попытаться, – сказал Питер, старпом.

На мачте взовьется, как птица, черное знамя,
И вновь прозвучит команда: «На абордаж!»

Фло взглянул на календарь.
– Пиастры, пиастры! Доллары, доллары! – заорал Бимс, сидящий на большом пузатом глобусе.
– Проклятье! – воскликнул Капитан Фло. – Откуда снова взялась эта жуткая птица?
Команда засмеялась. Да что Команда? Сам Веселый Роджер, скалящийся на стене, подмигнул ему пустой глазницей и оскалился еще больше. Или это просто ветер шевельнул черное полотнище?
Вперед, Капитан! Ведь Команда с тобой.

Эй, капитан! Наша жизнь – это только дорога,
Эй, капитан! Этот бой – остановка в пути.
Эй, капитан! Остановок не так уж и много.
Эй, капитан! И все меньше их впереди!

Фло сжал кулаки. На абордаж, Капитан!
Йо‑хо! 

Город‑призрак

1

К полуночи Алик начал клевать носом, «Жигуленок» то и дело вилял к обочине. Шоссе стремительно рвалось под колеса – гладкое, как олимпийский каток, и почти прямое. Андрей вздрагивал на заднем сиденьи и тихо ругался.
– Все, – тряхнул головой Алик, притормаживая. Машина облегченно фыркнула, прокатилась еще метров сорок, тихо шурша протекторами по шершавому асфальту, и затихла на кромке дороги.
– Засыпаю, – виновато сказал Алик. – Извини.
Андрей заворочался.
– Ладно, спим…
Он вел машину весь день. Алик же выдержал всего четыре часа. Правда, вчера Алик из‑за руля не вылезал, а выспаться ночью не удалось ни тому, ни другому.
Шоссе в полуночный час оставалось совершенно пустынным. Встречные автомобили перестали попадаться сразу с наступлением сумерек; попутные – чуть позже, часам к десяти. Это было странно, шоссе ведь отличное, настоящий автобан, да и местность достаточно оживленная… Но – мало ли?
Алик откинул спинки передних сидений, Андрей поджал ноги. Малыш, устраиваясь, что‑то тихонько насвистывал и Андрей с улыбкой поглядывал на напарника.
Вокруг таилась зыбкая ночная тишина, а когда Алик погасил в кабине свет, в окна заглянули звезды.
– Есть хочешь? – лениво и сонно спросил Андрей. Алик только вяло отмахнулся, свернулся калачиком и почти сразу же уснул, уютно посапывая. Андрей вздохнул, вытянул ноги, чувствуя как дремота обволакивает и его, и подумал, что маловато за сегодня проехали.
Они гнали потрепанный «Жигуленок» на восток – к финишу традиционного майского авторалли «ПРЫЖОК», от которого их отделяли (если верить спидометру и карте) две с половиной тысячи километров. Экипаж номер восемь, Андрей Шаманов и Алексей Загородний по прозвищу Малыш, ну и, понятен, стальной их брат, ВАЗ‑2107, семьдесят шесть лошадок, полторы тысячи кубиков, проверенная родная колымага, на которой они выиграли две гонки в прошлом году.
По графику заночевать планировали в Белорецке, крохотном сонном городишке, приткнувшимся к великолепному трансазиатскому шоссе. Прибыть в него Андрей с Аликом рассчитывали часов около восьми, но дорога мерно тянулась навстречу, а городка все не было и не было. Стемнело, время шло, а впереди по‑прежнему виднелась лишь широкая асфальтовая лента и еще – степь, колышущееся море ковыля от горизонта до горизонта.
Усталость взяла свое, заснули прямо в машине, справедливо решив, что утро рассеет все сомнения, путь сверится с картой и вновь станет ясным и понятным, ралли пойдет своим чередом и лидерства они не уступят. А сейчас спать, спать, расслабиться, провалиться в сладкую призрачную негу, когда не нужно вертеть баранку и жать на акселератор, втискивая покорный «Жигуль» в прихотливые изгибы трассы. Вытравить из тела противную свинцовую тяжесть, снова ощутить свои мышцы полными сил и готовыми к борьбе.
Андрей не мог сказать наверняка, но ему показалось, что за время сна ни одна машина не проехала мимо них.
Первым проснулся Алик. «Жигуленок» ожил, зафырчал и послушно рванулся вперед. Как истый раллист Алик не умел медленно ездить, шум мотора быстро перешел в привычный надсадный рев, а за окном замелькали придорожные кусты. У ручья гонщики задержались, чтобы умыться и вновь почувствовать себя людьми – бодрыми и совсем не сонными. А после дорога снова стремительно ныряла под колеса и убегала назад, в лобовом стекле отражалось солнце и нескончаемой казалась тонюсенькая асфальтовая ниточка, рассекающая степь надвое.
Андрей, вручив Алику бутерброд, хмуро изучал карту.
– Ч‑чертовщина! – прошипел Андрей. Алик беспокойно косился через плечо, хотя легче было просто глянуть в зеркало.
– Ерунда какая‑то, Малыш! По спидометру мы уже давно должны проехать Актюбинск. И движение по трассе просто обязано быть плотным. А я уже забыл как выглядят машины со стороны.
– Остановить? – с готовностью спросил Алик.
– Зачем? – не понял Капитан.
– Посмотришь на нашу клячу со стороны! Ха‑ха!
Малыш от души веселился. Усмехнулся и Андрей.
– Тоже мне, Петросян… Лучше бы за дорогой следил.
Алик лихо вписался в плавный поворот и «Жигуль» мощно пошел в гору.
– Чего за ней следить? – пожал плечами Малыш. – Ровная, ей‑богу, как стекло. Дави себе на газ и все.
Взобравшись на холм машина покатилась еще быстрее; стрелка спидометра дрожала в правом углу шкалы, то и дело задевая за ограничитель, а впереди раскинулся город, ясно видимый с высоты. Огромный, как степи вокруг, и серый, как стадо мышей. И, наверное, более пустой, чем покинутый муравейник, потому что на дороге между ними и городом транспорта по‑прежнему совсем не было. По мере того как они подъезжали, крепло ощущение заброшенности и опустошенности. Вывеска‑указатель с названием города насквозь проржавела и сильно покосилась, чуть не падая. Дома на окраине дышали затхлостью и пустотой, глядя в мир побитыми пыльными окнами. Гладкое покрытие шоссе сменилось старым растрескавшимся асфальтом, пропускавшим сквозь себя буйную майскую зелень. Машину сразу стало трясти и Алик теперь вовсю ворочал рулем, выискивая путь получше. Андрей ошарашенно озирался, стиснув в руках бесполезную карту. Города‑призраки на ней не значились.
– Куда это нас занесло, Кэптейн? – поинтересовался Алик без особой надежды на ответ. – Может, это Бедуиния?
«Жигуленок» катил безлюдными захламленными улицами мимо безлюдных захламленных домов. На тротуарах попадались сдвинутые с проезжей части автомобили – ржавые, облупленные или просто здорово помятые. Слева тянулась размытая рельсовая колея. О названиях улиц оставалось лишь догадываться, попадались только таблички с номерами домов. Числа были четырехзначные.
Алик, изредка отрываясь от дороги, поглядывал на капитана.
– Шеф, скажи, что мы спим. Ну!
Андрей хмурился. За спиной оставались все новые и новые кварталы, а картина совершенно не менялась. Все та же заброшенность и пустота.
– Малыш, может, ты вчера не туда свернул?
Алик уверенно помотал головой:
– Не‑а, шеф. Трассу от проселка я, слава богу, отличаю. Да и не было вчера развилок, я помню. Собственно… гм… – Алик запнулся.
– Что? – поднял голову Андрей. Резко, настороженно.
Алик с непонятным выражением лица остановил машину и повернулся к нему.
– Последние два часа, как только стемнело… А, может, раньше?.. В общем, от шоссе не ответвилась ни одна дорога. Даже самая захудалая.
– Ну?
Алик пожал плечами:
– Так же не бывает, Капитан! К трассе всегда стекаются десятки дорог, от простой колеи до…
– Интересно, – перебил Андрей, – сегодня, кажется, наблюдалось то же самое?
Алик напрягся.
– Кажется…
Они посидели молча, поглядывая то друг на друга, то за окно. Алик, вздохнув, направил «Жигуль» дальше, вглубь города. Деревья на улицах не росли, даже трава, взламывавшая покрытие мостовой и тротуаров на окраине, исчезла – только асфальт, бетонные и кирпичные коробки домов, ржавое железо и битые стекла под колесами. И всего этого очень много.
Минута тянулась за минутой и скоро Алик не выдержал.
– Черт! Может, у него вообще конца нет? Давай осмотримся, кэп.
«Жигуленок» замер посреди улицы. Вокруг высились относительно нетронутые семиэтажки. Андрей выбрался из машины; сухой хруст закрываемой дверцы гулко растекся окрест. Алик уже стоял рядом и озирался. Было тихо, как ночью в запертом кинотеатре. Метрах в пятнадцати впереди, слева чернела высокая арка, открывая ход во двор в сплошной стене домов.
До того, как его покинули, дворик, наверняка, был зеленым и уютным. Вдоль низеньких деревянных заборчиков бесформенными пузырями буйствовали давно не стриженные кусты, царапали глаз безобразные лавочки, некрашенные и потемневшие от дождей. Песок детского городка от ржавчины стал совсем рыжим, а почти все бельевые веревки прогнили, лопнули и валялись на земле длинными темными змеями; кое‑где к ним цеплялись лохмотья, бывшие когда‑то выстиранным бельем. И еще: под ногами шуршал многолетний ковер из опавших листьев, асфальт прятался глубоко под ним.
Андрей и Алик застыли, пораженные. Потрепанные фасады домов и ржавые автомобили не тронули их так, как этот опустевший дворик.
– Мистика, – проворчал Андрей, – не верю!
Алик оглянулся и потянул его за руку к ближайшему подъезду.
Внутри царил сумрак, на ступенях и перилах скопилось много сероватой пыли, а в углах под потолком пауки свили настоящие белесые джунгли. А вот двери в квартиры выглядели, наоборот, вполне жилыми. Все были заперты. Открытые попались на пятом этаже, но капитан решил попытать счастья на верхних, сверху‑то больше шансов что‑нибудь рассмотреть. Внушительный амбарный замок запирал некрашенный люк на чердак, зато две квартиры из трех оказались открытыми. Дверь под номером «34» послушно пропустила их внутрь.
Обстановка хранила следы долгого запустения – уже знакомая пыль и паутинные джунгли. Мебель вполне обыкновенная, только все книги в шкафу и пара газет на столе были, почему‑то, на польском языке. Пока Андрей рассматривал их, Алик отворил дверь на балкон. Петли при этом жалобно заскрипели и по квартире метнулось глухое, мгновенно застрявшее в пыльной рыхлости эхо.
Вид сверху открылся солидный. Алик машинально вцепился в ажурное ограждение балкончика, капитан отпихнул в сторону ржавый велосипед и пристроился рядом.
Город тянулся сколько хватало взгляда и терялся в туманной дымке где‑то у горизонта. Слева, километрах в двух, на шпиле высокого, похожего чем‑то на Московский Университет, здания трепыхался незнакомый бело‑зеленый флаг, а рядом поднимался легкий дымок, словно там жгли костер. Все это гонщики разглядывали минуты две.
– Ну, – протянул Андрей, – что скажешь, Малыш?
Малыш не нашел, что сказать.
– По‑моему стоит поинтересоваться во‑он тем дымком.
Алик пожал плечами:
– Может, это просто пожар. Жара‑то какая…
– Может, – согласился Андрей. – А, может, и нет.
– Резонно, – кивнул Малыш. – Пошли?
Капитан еще с минуту обозревал местность, а Алик тем временем слонялся по квартире в надежде отыскать подсказку.
– Что‑то мне здесь не нравится! – с сомнением пробормотал он. – Такое чувство, будто чего‑то не хватает.
Андрей молча направился к выходу, Малыш вяло взялся за телефон, найденный на кухне.
– Работает! – изумился он. Перед этим Алик безуспешно пробовал включить телевизор и зажечь свет.
Андрей замер на пороге. В повисшей тишине отчетливо раздавалось стройное гудение зуммера.
Алик вопросительно глянул на Капитана.
– Набирай, чего уж там… – махнул рукой тот.
– Ноль‑два? – ехидно спросил Малыш.
Андрей буркнул: «Остряк!», отобрал у него аппарат и наугад набрал пятерку.
Послышались короткие гудки – отбой.
Алик выразительно указал на аппарат: крохотный белый прямоугольничек хранил номер этого абонента – 2 754 118.
Андрей примирительно фыркнул, накрутил 275, а затем первое, что взбрело на ум.
Им ответил женский голос:
– Да‑а?
Андрей от неожиданности нажал на рычаг.
– Ч‑черт!
И тут снаружи донеслось далекое рычание мотора. Андрей метнулся на балкон – по улице, вдали, полз бронетранспортер. А посреди дороги прямо напротив балкона стоял их «Жигуленок».
– Вниз! – скомандовал капитан. – Поживее!
Алик внял. Из подъезда он выскочил первым и одновременно с этим раздались выстрелы, четыре подряд. Стреляли, как будто, в соседнем квартале. Гонщики нырнули в полутьму арки. Алик сунулся было на улицу, но Андрей поймал его за ремень.
– Потише!
Он осторожно выглянул, одновременно отпихивая Малыша назад.
Броневик приближался. Кроме того, перекресток бегом пересекли несколько человек, одетых в темное и явно вооруженных.
– По‑моему, пора смываться! – предположил шепотом Малыш. Он все же изловчился и выглянул.
– Согласен!
Мгновение – и они юркнули в свой «Жигуленок».
– Эй! Стойте!
Стекло в ближнем окне первого этажа вылетело вместе с рамой, на асфальт боком вывалился исцарапанный и запыхавшийся человек. Одного взгляда хватило, чтобы понять: его преследуют.
– Быстрее! – распахнул дверцу Алик. Андрей молча завел двигатель, нога его застыла на акселераторе. Незнакомец прыжком втиснулся на заднее сидение. Капитан лихо развернулся, почти на месте, так что истошно завизжали шины и сама собой захлопнулась дверца. «Жигуленок» всхрапнул и рванулся вперед как подстегнутый. Алик успел заметить в выбитом незнакомцем окне несколько размытых лиц, и Андрей круто свернул направо. Вслед сухо пролаяла автоматная очередь, перекрывая рев мотора; воздух рассек на части веселый звон разбитого стекла. Мимо проносились дома, а сзади уже маячил на редкость быстроходный бронетранспортер. Незнакомец тяжело дышал и кусал губы.
Впереди, кварталах в двух, на дорогу выкатился еще один бронетранспортер и, взревев, устремился навстречу. Андрей вновь с жутким визгом развернулся и шмыгнул в переулок. Алик вцепился в поручень на панели, а незнакомца швыряло вместе с походным сундучком.
– Могешь! – похвалил Малыш Капитана. Тот молча ворочал рулем, пристально всматриваясь в дорогу.
– Влево! – вдруг сказал незнакомец, мучительно скривившись. Андрей рефлекторно свернул, и вовремя – из‑за угла показались два мотоциклиста, сразу севшие им на хвост. Незнакомец озабоченно пялился в заднее стекло: преследователи маячили сзади, не отставая. И вдруг, приоткрыв на ходу дверцу, что‑то выбросил на дорогу.
Позади сильно ухнуло, улицу заволокло клочьями светлого дыма; мотоциклисты из него так и не появились.
– Все, – бесцветно сообщил незнакомец, – последняя граната.
Алик обернулся и увидел, как сквозь дым позади прорвался броневик. «Жигуленок» еще раз свернул и помчался по пустынному проспекту. Незнакомец продолжал хмуриться.
– Сейчас надо будет свернуть налево, в проулок.
– Зачем? – не отрывая глаз от дороги спросил Андрей. – По прямой они нас не догонят…
– У них рации и полно броневиков! Все равно выследят и загонят в тупик. Вот, сюда!
Но здесь путь преграждали сразу три бронетранспортера.
– Ч‑черт! Назад!
Андрей вернулся на проспект и погнал машину дальше.
– Куда?
– Я скажу, – ответил незнакомец. Сзади натужно гудели двигатели преследователей. Алик с похоронным видом пристегнулся и скептически спросил:
– У вас что, принято на бэтээрах разъезжать?
Незнакомец оторвался от стекла, глянул в затылок Алику (тот, задавая вопрос, даже не обернулся), но смолчал.
– Вправо, – скомандовал абориген чуть погодя и «Жигуленок» ушел в узкую улочку. Впереди, метрах в ста, она упиралась в дом.
– Что такое? – опешил Капитан. – Это же тупик!
Назад возвращаться времени уже не оставалось – подоспели броневики.
– Давай‑давай, в самый конец! Уйдем пешком, все равно на колесах не оторваться, они уже весь сектор на ноги подняли!
Машина затормозила у самой стены.
– Живее! – незнакомец взял командование на себя; Алик с Андреем молча повиновались. Уже знакомо, боком, вожак вломился в окно, туда же юркнули гонщики. Дверь, дальше – лестница, коридор; и тут сзади ахнуло так, что содрогнулся дом. Пробегая мимо окна Алик выглянул и невольно вздрогнул – на месте верного «Жигуленка» теперь зияла черная смердящая воронка, по улице бежали люди, а за ними лениво полз броневик.
Алик очнулся и кинулся вслед за товарищами.
Они долго уходили по крышам, Андрей тихо ругался, понимая, что квартал оцеплен, а незнакомец все бегал, минуя чердаки, пока Алик не взвыл от досады. Но тот знал, что делал – преследователи еще пыхтели на высоте, а они втроем спустились по пожарной лестнице на выщербленный забор, оставили за спиной какие‑то ужасные трущобы‑задворки, гаражи и просочились, как тараканы, в подвал в самом центре квартала.
В подвале было темно, как в ящике с углем, но незнакомец несся вперед, словно запаздывающая электричка. Алик с Андреем, вовсю распахнув глаза и вытянув руки далеко вперед, изо всех сил старались от него не отстать.
– Сюда‑сюда, – нетерпеливо сопел незнакомец.
Они пробрались в крохотную комнатку. Из узкой щели под потолком прорывался слабый намек на свет, ровно столько, чтобы тьма перестала быть кромешней. В углу стоял шкаф.
– Сюда, – прошептал незнакомец и бесшумно распахнул створки.
Шкаф был пуст. Алик озадаченно уставился на незнакомца.
– Помогите, – не успокаивался тот, пытаясь подцепить днище. Андрей послушно помог. Под квадратной деревянной крышкой обнаружился канализационный люк. Тяжелый чугунный блин они мигом сдвинули.
– Вниз! Быстро!
Алик сиганул вниз и в полете похолодел. Прыгнул он совершенно бездумно, повинуясь властному голосу незнакомца, и не задумался о глубине. Пролетев метра четыре он обрушился на крепкие деревянные ящики, и, шипя и проклиная все на свете, откатился в сторону. Почти сразу же мягко спустился Андрей. Абориген задержался – закрыл двери шкафа, опустил днище, поставил на место люк и, цепляясь за ржавые гнутые скобы в стене, присоединился к гонщикам. Луч света, вырвавшийся из его фонарика, резанул по глазам и осветил маленькое, похожее на склеп, помещение. В центре виднелась беспорядочная груда дерева – посадочная площадка Алика. Один‑единственный коридор уходил куда‑то вправо, под землю.
– С богом! – вздохнул незнакомец и предупредил: – Идти часа три.
Под ногами шмыгнула крупная жирная крыса. Андрей брезгливо поморщился:
– Кажется, ралли мы завершили, Малыш.
Алик только вздохнул:
– Жаль «Жигуля»…
Коридор однообразно тянулся навстречу, иногда слегка изгибаясь.
– Вспомнил! – остановился вдруг Малыш. – Вспомнил!
Незнакомец оторвался шагов на десять вперед.
– Что вспомнил? – уныло спросил Андрей.
– Знаешь, Капитан, чего не хватало в той квартире?
– Ну и чего же?
Алик вдруг понизил голос:
– Там не было ни одного зеркала!
– Ну и что?
Алик замялся:
– Ничего… Но так ведь не бывает!
– Догоняй! – проворчал Капитан и подтолкнул его вперед.

2

По стенам убежища бродили причудливые черные тени, варево многообещающе булькало в закопченном котелке, уютно потрескивал костер и только теперь Андрей позволил себе расслабиться. Новый знакомый хлопотал над ужином.
– Меня зовут Вилли. Вилли Квайл.
– Алик, – тут же встрепенулся Малыш.
– Андрей, – представился Капитан. – Может расскажешь, куда это нас занесло?
Вилли хмыкнул:
– В самое логово нонки – Скул‑риджент, кварталы со сто семнадцатого по двести восемьдесят первый.
– Понятно, – буркнул Андрей. – Врубаешься, Алик?
Алик тупо переводил взгляд с Вилли на Капитана.
– Извини, Вилли, – миролюбиво объяснил Малыш, – мы в городе только с утра и поэтому эти твои кварталы для нас пустой звук.
Вилли выпрямился, но изумления в его глазах было очень немного.
– Так вы совсем свеженькие! Поздравляю! – он покачал головой. – Держались молодцом. Я уж было решил, что вы либо люди Старого, либо откуда‑то из Верховий.
– Вилли, черт тебя побери! Скажи по‑человечески, где мы?
Квайл положил ложку и сел. Костер тихо гудел и его извечная песня успокаивала.
– А занесло вас, ребятки, в Город‑призрак. – Вилли замолчал.
Андрей с трудом удержался, чтобы опять не сказать «Понятно». Ведь все было как раз наоборот – совершенно непонятно.
– Раз вы оттуда, – Вилли неопределенно махнул рукой, – то, наверное, знаете легенду Летучем Голландце?
Это уже что‑то – гонщики кивнули.
– Вот. Город – нечто подобное. Бродит по белу свету и заманивает людей.
Алик поднял бровь:
– Бродячий город? Забавно!
– Как это город может бродить? – не поверил Андрей.
Вилли попробовал объяснить:
– Вообще‑то он, конечно, никуда не бродит. Просто иногда вдруг появляется в разных местах. По всей планете. И тогда в него забредают люди.
– Ну, допустим, – смирился Капитан, – пусть так. А как выбрести обратно в нормальный мир?
Вилли всплеснул руками:
– В том‑то и дело, что никак. Отсюда невозможно выбраться. Это город‑ловушка.
Алик потряс головой.
– То есть как это – нельзя? А если я выйду на улицу и пойду все время прямо? А?
– Во‑первых, тебя скорее всего отловят нонки. Или просто бандюги какие‑нибудь. А во‑вторых, даже если бы никто тебя и не тронул, иди хоть тысячу лет – Город бесконечен, как Вселенная. В это трудно поверить, но это так. Вряд ли он безграничен в обычном смысле – по‑моему, некоторые его места просто замыкаются друг на друга. Можно всю жизнь идти прямо и в итоге кружить в полусотне знакомых районов. Но одно я могу сказать точно: путей наружу отсюда нет. Это железно.
– Интересно, – пробормотал Андрей. – Ладно, а кто же здесь живет?
– Люди, – пожал плечами Вилли, – те, кто попал в западню из внешнего мира.
– А ты давно попал?
– Я здесь родился.
– Даже так?
– А что? Жизнь есть жизнь. Привыкнете – поймете. Вообще‑то нас, родившихся в Городе, почти не осталось. – Квайл вдруг ощерился.
– Нонки? – предположил Алик.
– Да!
– Кто они?
– Сволочи! – лаконично ответил Вилли.
– А конкретнее?
– Конкретнее? Какая‑то женская религиозная секта, проникшая в Город лет двести назад. Теперь они держат под контролем почти двадцать районов и продолжают захватывать новые.
– Что же они с вами не поделили?
Вилли замялся.
– Это трудно объяснить… Те, кто здесь родился до прихода нонки очень хорошо знают Город. А знание дает власть. Другое дело, что они к власти стремятся, а мы, Квайлы, нет…
– Постой, – перебил его Алик, – ты сказал, что родившиеся до прихода нонки хорошо знают Город?
– Да.
– И ты тоже?
– Да. А что?
– Ты родился до прихода нонки?
Капитан понял, чего добивается Алик.
– Да, незадолго, – ответил Квайл.
– Но они же пришли двести лет назад! – Алик торжествовал.
Вилли понял и усмехнулся.
– Это тоже один из фокусов Города. Сколько, вы думаете, мне лет?
– Ну‑у… – протянул Алик, – тридцать.
Вилли вздохнул.
– Двести семьдесят два.
Алик вытаращился на него.
– Чего?!
Вилли спокойно сказал:
– Живущие в Городе очень медленно стареют. А родившиеся здесь, по‑моему, не стареют вообще. Лет эдак после двадцати пяти. Но нас, детей Города, всегда было очень мало, не больше сотни. А теперь осталось человек пять от силы.
Экс‑гонщики переваривали обрушившуюся на них информацию.
Квайл продолжал размышлять вслух:
– Я знаю достаточно хорошо около трехсот районов Города. Род Квайл, мой родственник с севера, считает, что это меньше одного процента реальной территории Города. Роду скоро тысяча лет, и он рассказывает, что иногда возникают новые районы – вероятно, Город растет, как гриб. Не знаю, не уверен, я еще слишком молод, чтобы анализировать собственные наблюдения.
Ужин яростно клокотал в котелке, напоминая о себе; Вилли поднялся.
– Ладно, постепенно все уложится и у вас в голове. А пока смиритесь с тем, что жить отныне придется в Городе. Довольно долго, кстати. Так что можете не спешить, не принято. И еще: здесь никто серьезно не болеет. Насморк да механические травмы, вот и все. Понятно? Приятного аппетита!
Потом они спали. Алик думал, что не заснет после всех странностей, однако сразу же провалился в зыбкое фиолетовое небытие. До сих пор он видел либо обычные сны, либо вовсе ничего не видел. А тут перед глазами сплошная фиолетовая пелена. Фиолетовый сон, ничего не значащий и не несущий. Алик проснулся со странным чувством: очень хотелось громко и длинно выругаться, но что‑то удерживало. Он приподнялся на локтях и сел. Рядом сразу же вскинулся Квайл.
– А… это ты… – Вилли вытер рукавом лоб. – Фу! Извини, последнее время я всегда был один, привык реагировать на любое движение.
Он уставился на еле тлеющий костер и, словно раздумывая, произнес:
– Скоро утро. Пожалуй, стоит двинуть к югу, в Верховья.
Алик разбудил Капитана. Вчерашнюю похлебку Вилли оставил среди угольков костра, она до сих пор хранила тепло.
После скорого завтрака Квайл прибрал в убежище – уволок все три матраса куда‑то в темноту, котелок и ложки вымыл в ручье, невесть откуда и куда текущем в этом подземелье, кострище разбросал и тщательно затоптал оставшиеся искры. Когда глаза привыкли к темноте, стали видны сотни тускло‑синих точек на потолке и стенах; света они вроде бы и не давали, но тем не менее Алик с Андреем различали все вокруг себя метров на пятнадцать‑двадцать. Квайл вернулся с маленькой заплечной сумкой и небольшим автоматом.
– Извините, из оружия я здесь прятал только эту хлопушку, так что вы покамест остаетесь с пустыми руками. Впрочем, – поспешил успокоить он, – по дороге подстрелим пару нонки, будет и вам что‑нибудь.
Алика передернуло, но он, как и Капитан, смолчал.
– Пошли, – махнул рукой Вилли и они двинулись во влажные сумерки тоннеля.
На поверхность выбрались спустя приблизительно час из подвала, набитого бурым, неприятным на ощупь углем. Старая заброшенная котельная торчала в центре просторного, окруженного однотипными шестнадцатиэтажками, двора. Квайл с минуту наблюдал из окна и, успокоившись, поманил спутников за собой.
Алик уже начал привыкать к запустению. Капитан все еще хмурился.
Вилли направлялся к угловому подъезду с южной стороны, видимо хотел осмотреться с высоты. Вообще, Капитан быстро сообразил: здесь принято сначала осмотреться, наметить путь, а потом уж идти. И так, циклами, раз за разом – осмотрелся, наметил, прошел, осмотрелся, наметил, прошел…
С крыши шестнадцатиэтажки видно было куда больше, чем с седьмого этажа, но существенной разницы Капитан не уловил. Город распластался внизу, словно огромный невиданный кристалл; четко виднелись границы соседних кварталов. Справа, над большим стадионом, кружила стая крупных темных птиц. Квайл протянул Капитану бинокль и указал на еле видимое здание вдали, то самое, с бело‑зеленым флагом на шпиле. Флаг выглядел сейчас как неясная точка.
– Это штаб‑квартира нонки, – сказал Квайл, – советую держаться оттуда подальше.
Андрей передал бинокль Малышу и тяжело вздохнул.
– У! Кто это? – спросил вдруг Алик. Смотрел он совсем в другую сторону. Квайл отобрал у него оптику, глянул и невнятно зашипел, словно выругался.
Алик шепнул Капитану:
– Там какие‑то люди, здорово потрепанные.
Вилли продолжал смотреть туда; смотрел он долго и внимательно. Потом опустил бинокль и обернулся к спутникам.
– Кажется, в Верховья мы сегодня не поедем. Это люди Берта Квайла, моего двоюродного брата. У них явно неприятности.
Вилли поспешно направился к ходу вниз, в подъезд, где принялся наугад толкаться в двери.
– Ищите телефон, – посоветовал он Капитану и Малышу.
Нашел Алик, на десятом этаже. Квайл уверенно набрал номер, Капитан с Малышом осматривались. Пыли в этой квартире скопилось меньше, чем в семиэтажке, но хватало и здесь. Книг в комнатах почти не было всего несколько, все по судомодельному спорту.
Минут через пять к Капитану приблизился Алик.
– Кэп! – шепнул он. Здесь тоже нет ни одного зеркала! Даже в ванной.
Андрей вопросительно уставился на друга.
– Ну и что?
Алик разозлился.
– Что – что?! Не бывает так! Не бывает дорог без ответвлений и жилья без зеркал!
– Как видишь, бывает, – перебил Андрей и повернулся к Вилли. Тот как раз заканчивал разговор:
– …угол сто седьмого и сто пятьдесят третьего. Приезжайте, нас трое.
Трубка с легким стуком легла на аппарат.
– Послушай, – спросил Андрей. – А как получается, что телефон работает? Или кто‑то из вас следит за АТС?
– Город следит, – коротко ответил Вилли. – Пошли.
– Не понимаю, – пожал плечами Капитан. – Объясни.
Вилли остановился и сонно взглянул на него. Секунду поразмыслил.
– Город следит. Как – не знаю. Но некоторые телефоны работают. Точно так же, как кое‑где есть свет или работает водопровод. Это может прекратиться в каком‑то одном месте, но это же и значит, что в тот же миг заработало в другом.
– И как долго это обычно длится?
– Несколько лет. Десять. Иногда больше. Пошли, время.
Они спустились вниз, еще раз пересекли двор, нырнули в широкий проход и остановились на углу квартала. Шестнадцатиэтажное здание взметнулось высоко вверх, казалось, оно падает прямо на них, наверное, иллюзию создавали облака, торопливо бегущие по небу и исчезающие за краем крыши шестнадцатиэтажки. Угол нависал над людьми, как нос гигантского ледокола; вместо названия виднелись белые таблички «0107» и «0153».
Алик отшатнулся и потряс головой. Дом сразу перестал «падать». Стены неподвижно застыли и уходили ввысь строго перпендикулярно асфальту.
Минут через пятнадцать из арки на противоположной стороне перекрестка показались четверо. Один заметно хромал, у другого перед грудью висела наспех забинтованная рука. Хромой держал маленький автомат, такой же как у Квайла, раненый в руку был без оружия, остальные двое имели обыкновенные «Калашники». Вся четверка выглядела изрядно потрепанной – царапины на лице и руках, рваная потертая одежда… Компенсаторы автоматов чернели нагаром, Андрей мог поклясться, что стволы еще горячие.
Вилли мрачно разглядывал их. Передний, высокий плотный парень лет двадцати пяти, мучительно закашлялся и сказал:
– Берта взяли…
Вилли молчал.
Подошли остальные. Андрей и Алик безмолвно стояли за спиной Квайла.
– Где? – наконец спросил Квайл.
– В Грэтте. Часа полтора назад. Мы пытались отбить, но…
– Знаю, – буркнул Вилли, – нонки не ходят в одиночку.
Высокий виновато понурил голову, словно извиняясь.
Вилли задумчиво оглядел всех, оценил что‑то одному ему понятное, и решил:
– Заглянем‑ка мы на Зеленую Базу.
Высокий кивнул и осведомился:
– Транспорт?
Квайл не замедлил с ответом:
– Пригони бэтээр из Конуса. Вон, их, – он указал на Алика с Андреем, – их бери, и вперед. Мы здесь будем, в 407‑й, десятый этаж. – Вилли кивнул на дом и отвернулся.
Алик с Капитаном переглянулись. Им уже приказывают! Но перечить не стали.
Высокий качнул головой – пошли, мол! Капитану дали «Калашник» и два магазина впридачу к примкнутому. Он привычным движением забросил оружие за спину, привычным, несмотря на годы, минувшие после службы. Алик лишь вздохнул, когда Капитан отдал ему тяжелые рожки, из которых выглядывали желтенькие цилиндрики патронов.
Вилли и трое с ним скрылись во дворе; высокий дождался, пока его нагонят экс‑гонщики и зашагал влево по 107‑му проспекту.
– Меня зовут Богдан, – на ходу бросил он, – если короче – просто Би. Все так и зовут.
– Алик.
– Андрей.
– Я вас что‑то не видел раньше в Команде Вилли Квайла.
Капитан спокойно объяснил:
– Мы второй день в Городе.
Би внимательно присмотрелся к ним.
– Из России?
– Да.
– Я тоже, – вздохнул он. – Уже четырнадцать лет здесь.
– Ну и как? – поинтересовался Капитан.
Би склонил голову набок и приподнял брови.
– Да так… Но в общем нормально. Не хуже, чем ТАМ. И уж во всяком случае, гораздо интереснее.
Они свернули и двинулись по улице под номером 6219. Богдан шел быстро; вскоре стандартные коробки многоэтажек остались позади, и они оказались в районе, похожем на киевский Подол.
– А что скажешь о нонки?
Би нахмурился.
– Нонки? Гм… Хорошо организованная банда. Женская. Чего они добиваются – не знаю. По‑моему, ищут некие предметы, религиозного, если не ошибаюсь, содержания. Вылавливают всех новичков. И еще – не то строят, не то достраивают что‑то у себя на Базе. Именно поэтому охотятся на Квайлов, Детей Города, имеющих огромный опыт жизни в нем и знающих очень много. Из этого делаю вывод – они не могут отыскать необходимые для завершения строительства вещи, а те спрятаны где‑то в Городе.
Вдалеке послышался характерный треск мотоциклетных моторов. Богдан метнулся через улицу в подъезд, Алик и Капитан бросились за ним. Би прислушался, смешно наклоняя голову, прикрыл дверь.
Вскоре по дороге проехали два мотоциклиста в черных комбинезонах и таких же черных шлемах. На перекрестке они притормозили, спешились и свернули на поперечную улицу. Шли оба очень медленно, словно что‑то выискивали.
Богдан жестом поманил Капитана за собой, Алик остался в подъезде. Когда они скрылись в квартире на первом этаже, Малыш выглянул – улица оставалась пустынной, виднелись лишь два мотоцикла, застывшие на мостовой у перекрестка, да проржавевшая легковушка, смятая в гармошку и сдвинутая вплотную к стене дома, выглядевшая на пустом тротуаре сиротливо и одиноко.
Би с Капитаном через открытое окно попали во двор. Андрей в очередной раз подивился знанию местности горожанами, потому что Би легко вскочил на балкон, потом миновал квартиру, и вид при этом сохранял совершенно отстраненный, какой, вероятно, имел сам Капитан, когда отправлялся дома за почтой. Андрей уже начал привыкать к тому, что квартиры в Городе являются частью пути. Раньше города были для него только улицами и дворами, дома оставались чем‑то запретным. Здесь же дома, подъезды, квартиры – все это стало частью дорог, которыми пользовались все. По крайней мере, во многих квартирах первого этажа встречались хоженные, тропинки в скопившейся пыли, от дверей к окнам и на балконы. Дома можно было и не обходить, а просто проколоть насквозь.
Они поднялись на второй этаж; Би с опаской взглянул наружу и пробормотал слегка удивленно:
– Что за черт?
Улица была пуста, хотя именно сюда свернули мотоциклисты. Капитан осторожно спросил:
– Подождем?
Би продолжал изучать улицу.
Алик тем временем все выглядывал из подъезда. Когда на лестнице вверху послышались крадущиеся шаги он решил, что это возвращаются спутники.
Малыш обернулся и вздрогнул. Совсем рядом, направив прямо в грудь маленький «Узи», стоял один из мотоциклистов.
– Привет, квайлин.
Алик ждать не стал: ногой мягко отбросил в сторону кусок отвалившейся штукатурки. Ударившись о стену тот зашуршал, мотоциклист тут же повел автоматом вправо, и Алик, собрав себя в крохотную жесткую точку на ступне, пнул его в грудь. Мотоциклист выронил «Узи» и сочно шмякнулся о дверь, нелепо взмахнул руками. Дверь со скрипом распахнулась, человек в черном рухнул через порог, а Малыш, подцепив оружие за ремень, кинулся прочь из подъезда. О втором мотоциклисте он в тот момент совершенно забыл и вдруг полетел кубарем, споткнувшись о подставленную ногу. Трофейный автомат с размаху лязгнул об асфальт. Второй человек в черном стал над ним, «Узи» глядел вниз; Алик, растянувшись на краю тротуара, не двигался и не пытался встать. Человек указал на автомат:
– Дай сюда!
Гермошлем искажал голос, но Алик решил, что звучит он чересчур звонко. Протянув оружие, Алик замер. Человек нагнулся, собираясь взять автомат, и на секунду отвел глаза от Малыша. Малыш мигом подцепил его за ногу и опрокинул на асфальт рядом с собой. Очередь из «Узи» бесполезно ушла в небо. Алик проворно перекатился и вскочил на колени. Следующая очередь всковырнула мостовую на месте, где он только что лежал. Вставать не было времени: Алик с колен провел высокую «минутную стрелку». Автомат загремел по мостовой, мотоциклист взвыл, согнулся и прижал к груди ушибленные пальцы. И только когда из подъезда бегом вырвался Богдан, а следом Андрей, Алик окончательно успокоился.
– Все в порядке, Капитан! Я тут мимоходом добыл нам оружие, – и бросил ему один из трофейных «Узи».
Би склонился над лежащим, сноровисто связал ему руки и потащил в подъезд. Капитан догнал Алика, направившегося туда же и доверительно хлопнул его по плечу:
– Молодчага, Малыш!
Алик зарделся от удовольствия. На трассе получить похвалу от Капитана удавалось нечасто.
Первый мотоциклист все еще неподвижно валялся у входа в квартиру. Сейчас Алик заметил, что в падении шлем с него слетел и с немалым удивлением убедился, что это молодая белокурая девушка. Сопоставить ее с мрачной фигурой автоматчика, совсем недавно угрожавшего ему, никак не удавалось. Малыш завороженно смотрел на нее, а сзади уже возник Би, опуская рядом вторую девушку, такую же молодую и белокурую.
– Ну, Малыш, поздравляю! Неплохое начало для новичка – в одиночку, без оружия, против двух нонки. Совсем неплохо! Ей‑ей!
Нонки. Женская секта. Или женская банда. Те, кто вчера полдня преследовал их с Квайлом. Малыш никак не мог поверить в это – две хрупкие миловидные девчонки лет двадцати. И в то же время они – нонки. «Нонки» – слово, произносимое всеми, кого они успели встретить в Городе, со страшной ненавистью.
– Чертовщина… – прошептал Алик и ткнулся лицом в плечо Капитану.

3

Моторы мотоциклов звучали очень странно – не то трещали с присвистом, не то хрустели. Ни Алик, ни Андрей никогда раньше не слышали подобных звуков. Впереди несся Богдан, именно несся, ибо бешеный полет сквозь город, когда встречный ветер норовит оторвать тебя от мотоцикла, а мотоцикл от асфальта, иначе никак не назовешь. Ту девушку, что оставалась без сознания, привязали к Богдану, чтоб не свалилась. Вторую втиснули между Капитаном и Аликом, пристроившимся на втором мотоцикле сзади, почти на стоп‑сигнале. Андрей пытался не отставать от Богдана. Малыш придерживал девушку за плечи, слегка вьющиеся волосы нонки хлестали его по лицу.
В Конус они попали спустя полчаса. Просторный двор, до отказа набитый всевозможным металлическим хламом, напоминал захудалую сельскую МТС. За воротами Би свернул влево, минуя вереницу не то боксов, не то ангаров. Вскоре он притормозил; остановился и Капитан. Алик соскочил, помог сойти нонки, и пошел отвязывать вторую пленницу от Богдана. Андрей заглушил двигатель и задумчиво поглядел на руль – зеркало заднего вида отсутствовало на обеих машинах. Случайно ли?
Би тем временем отпер ворота и возился у стоящего в боксе бронетранспортера, темно‑зеленого восьмиколесного монстра, похожего на гигантского поросенка.
– Кэп! – крикнул Би Андрею, услышав, что Алик так его называет, – грузите нонки в бэтээр и спрячьте в боксе мотоциклы!
Андрей взял за локоть девчонку, понуро стоящую рядом, и повел ее к броневику. Алик без напряга нес вторую. Он подождал пока Капитан загонит свою в люк; тут нонки на руках у Малыша слабо застонала и открыла глаза. Алик немедленно скорчил зверскую рожу и девушка вздрогнула. Вообще, то, что она очнулась, было даже хорошо. Алик слабо представлял, как сумеет втянуть расслабленное податливое тело в узкий люк бэтээра. Поэтому он сразу поставил ее на ноги и указал на «поросенка». Она послушно полезла внутрь; перед тем, как скрыться, длинно и напряженно посмотрела на Алика, словно хотела о чем‑то его спросить, но не решалась. Очень хотелось показать ей язык, но Алик удержался от подобного ребячества.
Богдан уже завел машину; из бокса рвались сизые клубы выхлопа. Бэтээр взревел и нехотя выполз во двор. Капитан не торопясь закрыл ворота, запер замок и швырнул ключ Богдану, а сам нырнул в десантный люк позади башни. Алик устроился справа от Богдана, выглядывая в маленькое наклонное оконце. Нонки рядышком сидели посреди отсека, руки у них по‑прежнему» оставались связанными за спиной.
Бэтээр урчал и резво несся по улицам. Пока Андрей осматривался, Би успел вырулить из лабиринта ангаров, но выбрал почему‑то не ту дорогу, по которой они только что пронеслись на мотоциклах. Капитан припал к боковому триплексу – Город его завораживал, чем – он не понимал, но зти пустые улицы и дома действовали на него как море на старого, списанного на берег боцмана. Би гнал бэтээр очень быстро, иногда используя тротуары. Раз они наткнулись на старую угрюмую баррикаду, пришлось объезжать ее кривыми, похожими на татарские кварталы, задворками.
Час пролетел очень быстро. Богдан затормозил у подъезда, где Алик с Андреем и Вилли Квайлом уже побывали утром.
Квайл ждал их внизу.

Зеленая База оказалась насмерть замаскированной крепостью. С виду – квартал как квартал, но стоило туда углубиться, как сразу чувствовалось неладное. Андрей позже понял: дворы были совершенно пусты. Голый асфальт, будто на плацу, ни лавочек, ни обычных в этом районе низких ажурных оградок, зато неимоверное количество каменных домиков, трансформаторных будок и колодцев, похожих на канализационные, только побольше диаметром. И еще – дома были без балконов. Но это все внутри, а снаружи – квартал как квартал.
За километр от него Квайл сунул руку в обширный карман на груди и извлек продолговатый, смахивающий на карманный приемник, предмет с двумя антеннами, и Алик, сидевший рядом, услыхал тоненький писк, более всего походивший на сигналы радиомаяка. Во дворе они подъехали к одной из трансформаторных будок. Малыш ожидал, что Квайл пойдет отпирать замаскированные ворота, но те распахнулись сами, и Алик с Капитаном убедились, что ЭТО изнутри так же похоже на трансформаторную будку, как ананас на велосипед.
Это оказалось ни больше, ни меньше – лифтом. Простым грузовым лифтом. Они спустились на несколько уровней и Би повел бэтээр по широкому прямому тоннелю. За двести метров пути прошли серию шлюзов и наконец попали в большой зал, где бэтээров стояло больше, чем обычно бывает пчел в улье.
– Приехали, – буднично хлопнул себя по коленям Вилли. Прибор с рожками висел у него на шее рядом с биноклем.
База поразила и Алика, и Капитана. Огромное многоярусное сооружение, напичканное оружием и электроникой, полное отсеков, кают и залов. Если бы космический линкор каким‑нибудь непостижимым образом брякнулся оземь и врос в окруживший его Город – получилось бы нечто подобное.
Нонки заперли в небольшой комнате, пустой унылой. Люди Квайла, видимо, часто здесь отсиживались, потому что сразу разбрелись по каютам, расположенным недалеко от набитого экранами и аппаратурой зала, куда скрылся Вилли. На двери этого зала висела невзрачная серая табличка с надписью «Вахта 2Р». Пахло казармой, военщиной и пылью.
Богдан показал Капитану на комнату напротив своей:
– Туда, туда! Устраивайтесь пока. Придется здесь некоторое время покуковать.
Малыш вздохнул и несильно пихнул Андрея под бок:
– Пошли, Кэптейн. Мы пока что чужие на этом празднике жизни. Нечего и голову ломать.
Богдан обернулся и скороговоркой выпалил, будто извиняясь:
– Да ничего, мужики, скоро освоитесь. Просто нонки словно озверели, пришлось лечь на дно. Такое иногда случается.
Он поглядел на них и, улыбнувшись, потрепал Малыша по плечу.
– Советую выспаться хорошенько. Ну, отдыхайте!
Би повернулся и шагнул к своей комнатке. Перед тем как захлопнуть дверь он замедлился на миг и тихо сказал:
– Вы очень понравились Квайлу, ребята. Держитесь за него.
Щелкнул, закрываясь, замок и экс‑гонщики остались одни.

Алик проснулся когда с хрустом распахнулась дверь каюты. На пороге стоял Богдан.
– Ну, как? – поинтересовался он.
Алик пожал плечами:
– Кажется, выспался…
Капитан промолчал.
– Пошли, – Богдан развернулся и вышел. Алик с удовольствием потянулся и направился следом; Капитан позевал немного и поплелся за ним.
Они пришли в зал, похожий на центральный пульт большой электростанции или автоматического завода. Кругом пестрели экраны, датчики, индикаторы и кнопки. На экранах просматривались подходы к границам Базы. В кресле у пульта сидел Вилли Квайл и мрачно поедал консервы, ловко орудуя длинным пиратским ножом. Остальные занимались тем же; и Алику с Капитаном вручили по банке.
– Слушай, Вилли, – прищурился Алик и склонил голову набок, – а где вы жратву берете?
Вилли на секунду перестал жевать и вопросительно уставился на Малыша.
– Как где? В Городе, конечно. Там же пропасть складов – и еда, и оружие… Нужно просто уметь искать.
– Но когда‑нибудь все съедят и износят, так ведь, долгожители? Что тогда?
Вилли отодвинул пеструю банку и положил нож на пульт.
– А тебе не страшно, что мы весь воздух выдышим, прости за корявую фразу? Все никогда не съедят. Город есть Город – он непостоянен и не терпит пустоты. Новые склады найдутся там, где вчера их не было и в помине, Между двумя соседними улицами однажды ты сможешь найти целый район – новенький, с иголочки. Это Город, Малыш. Тут особые законы. Нужно только стать здесь СВОИМ. И еще – уметь искать. Если Город разглядит в тебе СВОЕГО, можешь больше ничего не бояться. Разве только нонки.
Алик хмыкнул и взялся за консервы – банка была уже открыта.
– Ну‑ну… Непонятно, но здорово. Приятного аппетита, Кэп!
Андрей сокрушенно покачал головой и тоже принялся за тушенку. Похоже, она была здесь национальным блюдом.
Пока Алик с Капитаном спали, явно что‑то произошло. Команда Вилли тихо переговаривалась у пульта. По экранам бродили невнятные тени. Андрей присмотрелся внимательней и подошел ближе.
Нонки!! Черные комбинезоны он узнал сразу. Много: десятка два, не меньше. В отдалении на пыльном тротуаре замерли три бэтээра. Ребристые следы убегали за край экрана. Камера глядела на это откуда‑то сверху, должно быть с края плоской крыши одного из «домов».
Андрей оглянулся на Вилли: тот, мрачно уставившись на монитор, подкручивал пузатый цветной верньер на пульте.
– Что происходит? – поинтересовался Алик, выглядывающий из‑за спины Капитана.
Вилли, не отрываясь от экрана, ответил сквозь зубы:
– Я тоже хотел бы это знать!
«Вход в Базу ищут, что ли?» – подумал Малыш без особой уверенности.
Квайл исподлобья наблюдал за изысками нонки; те возились вблизи бэтээров нарочито не кроясь. И вдруг – залп!! Половина экранов взорвалась фиолетовыми брызгами, так, что кольнуло глаза. Алик чертыхнулся и полез за темными очками, с которыми никогда не расставался. Датчики донесли сочный раскатистый звук взрыва, потом зазвенели стекла.
Цветные пятна долго плясали перед глазами, постепенно тускнея.
– Вилли! Снайпер на связи! – обыденно сообщил Богдан. Квайл натянул на уши гарнитуру, даже не поправив микрофон‑бусину у губ.
Зрение быстро восстановилось, Алик с воодушевлением пялился на уцелевшие мониторы. Нонки вновь закопошились.
Богдан тихонько пояснил Алику и Капитану:
– Снайпер – это наш человек, стрелок‑одиночка. Квайлы души в нем не чают. Сколько он нонки‑разведчиц перебил – не счесть. Они потому и боятся в районе базы лишний раз появиться.
– Да уж… – саркастически заметил Алик, взглянув на бессмысленно‑молочные экраны поврежденных мониторов. – Боятся…
Нонки сгрудились вокруг бэтээров, замышляя очередную пакость.
– Ну, бывают, конечно, случаи. Вроде этого… – ничуть не смутился Богдан.
Квайл говорил со Снайпером недолго – минуты две. Неловко стянул с головы гарнитуру, медленно обернулся к остальным. Лицо его было угрюмым, как у разорившегося банкира.
– Плохо дело… Нонки раздобыли схемы коммуникаций Зеленой Базы…
Словно в подтверждение пропала картинка еще на нескольких мониторах, свидетельствуя о кончине наружных камер‑датчиков.
Прочный и надежный мир Вилли рушился на глазах. Всегда, когда становилось горячо, он и его команда скрывались на Базе, уверенные в свой неуязвимости. Теперь нонки имели схему и достаточно сил. Захват Базы стал лишь вопросом времени. Ведь в сущности, что нужно? Подавить все камеры слежения и зоны автоматического огня, постричь антенны дистанционки, взорвать чего помощнее в нужном месте и все. База строилась с расчетом на достаточное число защитников. А команда Квайла насчитывала ныне семь человек.
Неужели в команде предатель? Иначе – откуда у нонки схема?
Квайл стиснул кулаки.
Схема всегда – ВСЕГДА! – хранилась на Базе. В таком месте, где никто не стал бы ее искать. Да и понять, что это именно схема, мало кто смог бы.
Кто? Раньше команда состояла из трех десятков бойцов. Плюс Снайпер, конечно. Нонки давили их настырно, холодно и методично. Хастли, его братья, Ваулин, потом Берт Квайл… Кто же? Или существует еще одна схема?
– Уходить надо… – негромко предложил Богдан.
Вилли поднял на него свинцовый взгляд.
«Этот? Нет, не могу поверить.»
Действительно, пора уходить. Мысли прыгали, нестройные, обрывочные.
«Может, эти двое? – подумал он об Алике и Капитане. – Играют в новичков, а сами…»
– Гасите всю электронику! – скомандовал Квайл и щелкнул несколькими тумблерами на пульте, отключая основные генераторы.
Тотчас мигнули и погасли все мониторы, став одинаково матовыми; враз оборвались наружные звуки; отключился почти весь свет, лишь редкие аварийные лампы скупо выхватывали из воцарившегося полумрака гладкие стены, да низкий потолок. Но вскоре и они гасли, сразу после того, как люди уходили прочь.
«Вахта 2Р» осталась далеко позади.
Квайл шел первым, торопливо впечатывая толстые подошвы ботинок в ворсистый пол коридора.
– Стоп! – вспомнил вдруг Капитан. – А нонки‑пленницы?
Вилли удивленно замер.
– Что – пленницы?
– Они же заперты. И руки у них связаны, – тихо сказал Андрей.
– Ну и хрен с ними, – отмахнулся Вилли. – Некогда.
Он собрался идти дальше.
– Это не по‑людски, Вилли. Их же завалить может, – так же тихо добавил Андрей.
Он ожидал, что Квайл снова возразит, но тот вдруг швырнул ему связку плоских ключей.
– Ждать вас никто не будет, – предупредил Вилли. – Выход в секторе «G», второй шлюз. Изнутри откроется без проблем, мы снимем блокировку.
Его подозрения против этих двоих укрепились.
Алик переглянулся с Капитаном – в одиночку в Городе? Без поддержки Квайла и его людей? Они уже успели понять, что тут небезопасно и новичку вряд ли стоит уповать на везение.
– Я подожду их, – сказал вдруг Богдан. – Земляки все таки…
– Как знаешь, – сухо ответил Квайл. – Сбор у Снайпера завтра.
Богдан кивнул. Вилли и троица из его команды быстро исчезли в полутьме коридора.
– Шевелитесь, – посоветовал Богдан. Одобрения в его голосе не нашел бы и самый отпетый оптимист.
Гонщики заторопились назад, к центральному пульту и жилым каютам.
– Дались они вам… – недовольно буркнул Би им в спины.
Нонки неподвижно сидели у стены в своей комнате‑тюрьме. Капитан бесцеремонно поставил их на ноги, схватив за воротники комбинезонов. Алик приподнял брови – на отсутствие или недостаток силы Андрей никогда не жаловался, но такого Малыш не ожидал. Впрочем, девчонки на вид хрупкие…
– Пошли! – скомандовал Кэп.
Выскользнули за дверь. Обстрел продолжался: пол под ногами то и дело слабо вздрагивал, а потом, после короткой паузы, доносился едва различимый гул. Коридор бесконечной кишкой тянулся навстречу. Наконец они оказались у массивной герметичной двери во всю стену. Богдан ждал их, усевшись на пол под кнопкой‑пускателем.
Одна из нонки вдруг отрывисто сказала:
– Город найдет силы отомстить вам, квайлины!
– Заткнись, – огрызнулся Би, вдавливая пускатель до отказа. Дверь бесшумно и величаво скользнула в сторону. Открылся тесный тамбур, упирающийся в точно такую же дверь с жирной буквой «G» в рост человека; ярко‑красная эмаль искристо поблескивала. Дверь, в которую они только что вошли, неслышно затворилась. Алик обернулся – с этой, стороны на ней красовалась выведенная эмалью буква «К».
Спустя несколько секунд вторая дверь уползла в сторону, пропуская их в сектор «G». Богдан сразу же повернул налево.
А в это время нонки, пробив очередным залпом стену рабочего коридора, стали просачиваться в крепость.
Зеленая База, верный бастион Квайлов, впервые за много лет пропустила в себя их упрямого врага.

4

Би, Алик и Капитан выбрели на поверхность, миновав уже знакомую трансформаторную будку. Или другую, но в точности такую же. Нонки громили беззащитную Базу на противоположном краю, а здесь было тихо и на вид – спокойно. Вилли и его спутники давно успели раствориться в окрестных кварталах.
– Ну, и что теперь с ними делать? – спросил Богдан неприязненно зыркая на нонки. Девушки не менее неприязненно глядели на всех троих.
«А ведь они близнецы»… – удивился Алик. Раньше он этого не понял. Странно.
– Отпустим, – предложил Капитан.
Би взглянул на него, как садовник на плодожорку.
– Ты спятил? Они же всю банду нам на хвост повесят.
Капитан хотел пожать плечами, но не успел. Зло затрещала автоматная очередь. Алик, не раздумывая, бросился на пыльный асфальт; на зубах сразу заскрипело. Андрей замешкался, но тоже залег невредимым. А вот Би, схватившись за бедро, неловко повалился рядом. Из‑под ладони обильно сочилась кровь, на асфальте под ним быстро расползалось темное пятно.
Одна из нонки‑пленниц резко ударила Богдана ногой, вторым ударом вышибив из рук автомат. Би отчаянно заругался.
– Не двигаться! – послышался громкий отчетливый крик. Теперь Алик понял откуда стреляли: справа, с крыши очередной лже‑будки, шлюза соседнего сектора.
В арку с гулом ворвался серо‑зеленый бронетранспортер, из него горохом посыпались нонки с автоматами.
– Лицом вниз, руки, за голову!
– А пошли вы… – отозвался Богдан и тут же получил по голове вороненой сталью.
Алик с Капитаном повиновались.
– Шелли! – в один голос воскликнули девушки‑близнецы. Потом кто‑то засмеялся.
С полминуты нонки радостно переговаривались. Выходило, что близнецы были важными персонами, по крайней мере такое складывалось впечатление.
Капитан, приподняв локоть, пытался осмотреться, елозя небритой щекой по асфальту. В итоге ничего он так и не рассмотрел, только получил сапогом между лопаток.
– Вяжи их! – скомандовала одна из двойняшек, Алик узнал по голосу.
Теперь уже Андрея, Богдана и Малыша грузили, плененных, в бэтээр. Вчерашняя ситуация перевернулась с ног на голову, отразилась в кривом зеркале.
Раненого в ногу Богдана никто и не думал перевязывать. Кровь так и сочилась из раны, окрашивая плотную ткань защитного комбинезона в черный цвет.
Ехали недолго – минут сорок. Алик видел небо в приоткрытый люк; иногда – верхние этажи домов. Ощущение реальности покинуло его, казалось, что все происходит в горячечном бреду.
Из бэтээра их вытащили на руках, предпочитая не давать свободы вовсе, хотя Алик с Капитаном втайне надеялись на это. Би не надеялся – он слишком хорошо знал нонки.
Первое, что увидел Алик по прибытии – бело‑зеленый флаг на длинном, как зимняя ночь, шпиле. Нонки привезли их на свою штаб‑квартиру в Скул‑риджент. Здание мало походило на Зеленую Базу, но некоторое сходство все же угадывалось. Витающий везде оружейный дух? Подспудная готовность к немедленному выстрелу? В общем, нечто милитаристское.
Освободили от пут их только в камере. Богдана сразу же куда‑то увели, а Капитан с Аликом остались стоять посреди небольшой комнатушки, малые длина и ширина которой компенсировались непомерно большой высотой. Более всего комната походила на шахту грузового лифта в четырехэтажном доме. Никаких окон; светильник на высоте трех метров в углу, пара низких нар у стен да тонкая книга на полу. Дверь закрылась плотно, лишь едва заметная щель волоском темнела на фоне кофейного пластика.
Алик с Андреем мрачно переглянулись. Разом, словно по команде, сели. Капитан протянул руку к одинокой книге на полу. Малыш с интересом воззрился на него.
– Чушь какая‑то, – сказал Капитан брезгливо спустя несколько секунд. – Закорючки.
Алик взглянул – ничуть не понятнее клинописи. А на ребус, вроде, непохоже.
– Картинок нет? – с надеждой спросил он. Впрочем, иронии в голосе тоже хватало.
Капитан невозмутимо пролистал – ни одной. Только схема в самом конце: правильный пятиугольник (ну, прям, знак качества…), поделенный на четыре неравные части двумя пересекающимися линиями и буква «W», совпадающая рожками и углом с перекрестием и малыми крыльями линий. Все это здорово смахивало на задачку из учебника геометрии.
Капитан вздохнул и нехотя отбросил книгу к стене.
Дверь тотчас мягко ушла вглубь стены, ни дать, ни взять, как у «Икаруса»‑междугородки; на пороге возникла невысокая нонки с внушительной кобурой ни боку.
– На каком языке читаете? – отрывисто спросила она. Лицо ее при этом, не выражало ничего кроме презрения.
Алик с Андреем снова переглянулись. Издевается, что ли?
– На том же, что и говорим, – буркнул Малыш неприветливо.
Нонки уставилась не него, словно бармен на посетителя, который отказался от выпивки за счет заведения в новогоднюю ночь.
– Говорят здесь все на одном, я спрашиваю, на каком читаете? На английском? Испанском?
– На русском, – тихо и спокойно сказал Андрей.
Охранница обернулась и крикнула в темнеющий проем двери:
– Русскую копию!
Нагнулась, подобрала валяющуюся у стены книгу с закорючками.
Алик вежливо осведомился:
– Простите, а эта копия на каком?
Нонки, не оборачиваясь, ответила:
– На тамильском.
И вышла. Почти сразу же в камеру впорхнула нонки помоложе и рангом явно пониже. Преклонив одно колено она бережно опустила на пол точно такую же книгу, только вместо непонятных завитушек на обложке четко выделялась золоченая надпись: «Завет».
– Приобщитесь к Учению, квайлины, – негромко промолвила нонки. – И не смейте швырять эту священную книгу. Второй раз вам этого не простят.
Когда дверь за ней плотно затворилась Капитан осторожно взял книгу в руки.
На следующие два часа мир для Алика и Андрея перестал существовать. Они погрузились в чтение, проглатывая страницу за страницей и не замечая ничего вокруг.
Это была история Мира в странной интерпретации. Есть Мир и есть предначертание, – говорилось в книге. – Когда оно исполняется, Мир становится другим, более сложным. И так раз за разом, словно по лестнице, одолевая ступень за ступенью.
А еще есть те, кто исполняет предначертанное. Имя им – нонки.
Вначале была Точка. Когда Свершилось, стала Черта. Когда в другой раз Свершилось, стало Пятно. Когда в третий раз Свершилось, стал Город. Когда снова Свершится – Город станет чем то иным, чему нет еще названия; и там будет такой же «Завет», но будет в нем больше на одну главу. Главу, где будет изложено предначертание для Того‑Что‑Будет‑После‑Города. И так все выше и выше, дальше и дальше, ибо нет конца Миру и Изменениям.
Каждое предначертание так или иначе связано с Отражениями. Нонки чтили отражения и поклонялись им. Поэтому в их иерархии наивысшее место занимала мать близнецов, а также и сами близнецы.
В этом месте Алик единственный раз оторвался от текста, чтобы значительно шепнуть Капитану одно‑единственное слово:
– Зеркала!
Предначертание для Города сводилось к тому, что однажды придут Те‑Кто‑Несет‑Отражения, и если они сумеют отразить Свет четырежды, Город уйдет Вверх.
На этом книга обрывалась. И они не нашли слова «Конец».
Некоторое время пленники молчали. «Завет» бережно опустили на пол в центре комнаты.
– Черт возьми! – Алик все еще оставался под впечатлением прочитанного. – Вот почему у них нет зеркал!
Капитан задумчиво покачал головой:
– Не путай причину со следствием, Малыш. У них почему‑то нет зеркал, и поэтому они поклоняются Отражениям.
– Пусть так, – поморщился Алик. – То‑то они штурм учинили из‑за своих близнецов‑двойняшек…
Капитан вскользь глянул на «Библию» нонки.
– Странная секта. Под стать Городу. Но тогда непонятно: при чем здесь Квайлы?
– Может, они знают где искать зеркала?
Андрей с сомнением прищурился.
– Во‑первых, эти самые Отражения могут оказаться вовсе не зеркалами, а чем угодно. А во‑вторых: зачем Квайлам что‑то скрывать?
Малыш пожал плечами:
– Мало ли? Кто знает – что будет после Города?
– Может, Квайлы знают? И это их не устраивает?
Андрей поразмыслил. А что? Это многое объясняло.
Он еще раз осмотрелся. Удрать отсюда, наверняка, невозможно. Выручать их тоже вряд ли кто явится: некому. Будущее представлялось крайне туманным; понять, чего добиваются от них нонки смог бы разве что телепат. Схватили, посадили под замок, всучили «Завет» свой непостижимый… Фарс с языками какой‑то. И ведь все так многозначительно! Неужели пытаются обратить в свою веру? А зачем? Кто они – Алик с Андреем? Новички, в Городе, котята слепые. Непонятно.
И тут в стену напротив двери осторожно постучали: «Та, Та, Та‑та‑та».
Семерочка, для тех, кто знает морзянку.
– Ответь, – прошептал Капитан.
«ЕР», – послушно ответил Алик, что значит «здесь».
«АС», – отбили из‑за стены.
– Ждем, – перевел Малыш.
Подождали. За стеной кто‑то еле слышно возился. Может, Богдан? Алик осторожно прижал ухо к стене. Шорохи усилились. Однако Капитан предостерегающе потянул его за рукав.
Малыш оторвался от прохладного пластика и в тот же миг могучий, удар проломил стену. Дождем брызнули острые осколки, исцарапав пленникам лица и руки. Из рваной дыры кошкой выпрыгнул человек в черном комбинезоне нонки, но это был мужчина. Он выдохнул всего одно слово:
– Ноги!
Повторять не пришлось. Алик, а за ним и Андрей мигом шмыгнули в дыру. Город быстро выработал в них мгновенную реакцию и тараканьи рефлексы. В сторону открывшейся двери и нонки‑охранниц, возникших на пороге, полетела граната. Взрыв встряхнул все здание.
Вниз вели крутые пыльные ступени. Ход был невероятно узок. Тем не менее впереди кто‑то ухитрялся нести Богдана и делал это на редкость быстро.
Вверху ахнул еще один взрыв, потом еще – гранат не жалели.
Алик отказывался что‑либо понимать. Ситуация вопреки логике менялась каждые несколько часов. Сначала они захватили нонки‑близнецов, неясно как попавших в ничейные кварталы без охраны. Позже нонки проникают в Зеленую Базу – самую совершенную крепость, какую можно представить. Теперь их спасают из самого сердца вражеской штаб‑квартиры. Что здесь, все в сговоре?
Погоня, похоже, не состоялась: взрывами завалило ход. Позади беглецов, по крайней мере. Алик прыгал через две ступеньки, а длинная лестница все не кончалась и не кончалась. Опуститься успели этажей на тридцать‑сорок, не меньше, если сравнивать с пролетами стандартных многоквартирок. За спиной сопел Капитан. Еще дальше дробно топотал спаситель в комбезе нонки. Передний нес раненого Богдана не снижая темпа: ни дать, ни взять – горилла с детенышем. Ну и силища у него, однако!
Внизу оказался тоннель с полукруглым сводом. Алик сразу и не сообразил, что спуск завершился, пока не налетел с разгону на новенький желтый электрокар. Горилла перевалил Би через низкий бортик в кузов, а сам живо уселся за руль.
– В кузов! Ну! – скомандовали сзади.
Алик тотчас сиганул через борт; сверху на него рухнул Капитан, словно куль с мукой. Кар рванул с места как «Формула‑1» на старте. Человек (даже нет – человечек, сухощавый и невысокий) в черном успел пристроиться рядом с Гориллой.
– Перевяжите Би! – кинул он через плечо.
И вдруг обернулся, привстав.
– …!…!………!………………. задница!!!
Ругаться он умел.
Андрей как ни в чем не бывало перевязывал Богдана, достаточно ловко для немедика. Малыш, виновато сморгнув, спросил:
– Что‑то не так?
Горилла притормозил было, но, повинуясь короткому энергичному жесту Черного, вновь погнал кар с прежней скоростью. Мощные электромоторы тихо урчали, да шелестел еще встречный поток воздуха.
– Черт возьми! – сказал черный уже спокойнее. – Я был уверен, что один из вас – Берт Квайл.
Вот оно что! В пылу побега эти ребята спасли не того, кого хотели. Ну а теперь‑то в стан нонки соваться – дело гиблое. Если они, конечно, на данную минуту покинули стан нонки…
– Мне очень жаль… – развел руками Алик.
Ему и правда было очень жаль. Старались же ребята.
– Что вы делали в камере Квайла?
– Сидели, – развел руками Алик, – часа два.
Черный не ответил.
Капитан еще раз взглянул на Богдана, вытер ладони о брюки и выпрямился. Ветер ударил ему в лицо, взлохматил волосы, стал трепать остатки подранной футболки. Богдан безжизненно лежал рядом, перевязанный, но без сознания. Не повезло парню, крови много потерял…
Вдруг кар резко затормозил. Горилла и Черный враз соскочили: первый ловко схватил Богдана, без видимых усилий взвалил его на плечо и легко потрусил в левый коридор; второй сумрачно смерил взглядом Алика с Капитаном, и, вздохнув, (куда уж вас деть!) призывно взмахнул рукой.
Короткий коридор привел в небольшой круглый зал, посреди которого застыл малютка‑вертолет. Единственная пыльная лампочка под самым потолком с трудом разгоняла темень.
Черный скользнул в кабину; Горилла бережно опустил Богдана за сидения и едва заметно шевельнул головой: «Полегче, мол!»
Алик с Андреем не заставили себя ждать. Вертолет заурчал, завибрировал, медленно зашевелил винтами. Черный оживленно щелкал переключателями на пульте, не отпуская кривую ручку управления, похожую на длинный джойстик.
Горилла тем временем рванул рубильник на торце пузатого металлического шкафа у стены и бегом вернулся к вертолету.
Потолок зала разделился на три изогнутых сегмента, которые уползли в стороны; на одном продолжала сиротливо гореть лампочка. Хлынувший сверху поток яркого дневного свете затмил эту жалкую искорку подземелья. Вертолет, словно большая неторопливая стрекоза, взмыл и на секунду завис над круглой дырой, очень странно выглядевшей посреди покалеченной клумбы.
Улица провалилась вниз; под прозрачным брюхом вертолета зачернели плоские крыши зданий, утыканные антеннами и вентиляционными трубами. Совсем рядом, на уровне глаз, трепыхался на четырехгранном шпиле флаг нонки. Из окон по вертолету стреляли.
«Что он делает?» – подумал Алик с холодом в груди.
Черный, вместо того чтобы уносить ноги, (точнее – винты), развернул «стрекозу» и несся прямо на шпиль, постепенно снижаясь. Прямо под пулеметы.
Но Черный отнюдь не стремился в камикадзе. Вертолет едва заметно тряхнуло и к зданию потянулись два дымных следа.
«Ракеты!» – понял наконец Алик смысл маневра. – «Вот это да!»
Теперь Малыш вспомнил, что вертолет был окрашен в серо‑стальной цвет. Военный стало быть…
После залпа Черный враз отвернул. Алик успел заметить как брызнули стекла, когда ракеты взорвались в толще здания, как кусок стены провалился внутрь и как просели три верхних этажа. Плотность огня со стороны нонки заметно упала.
Вертолет накренился, разворачиваясь. Город раскинулся внизу и чуть сбоку – серый, угловатый. Близко, казалось, протяни руку и коснешься ближайших крыш.
Позади разрастался, подпирая небо, столб рыхлого черного дыма, слабый ветер откусывал от него неровные куски, величаво плыли в стороны косматые жирные клочья. Ракеты достигли цели.
– Кто вы такие? – отрывисто спросил Черный. – И где Берт Квайл?
Капитан степенно объяснил. Поверил Черный или нет – поди разберись? Богдана он, похоже, знал, но тот все еще не приходил в сознание. Негромко стрекотал мотор, свистели винты, да еще вплелся в этот размеренный шум сверлящий зуммер рации. Вызов!
Черный щелкнул тумблером и взялся за микрофон с тангентой, странно похожий на миниатюрную электробритву. Витой двухжильный шнур усиливал сходство. Того и гляди зазвучит ровное жужжание и Черный примется деловито елозить микрофоном по сизой щеке.
– Эй, Снайпер!
Говорил кто‑то из нонки.
– Ну? – ответил Черный неприветливо.
Алик приподнял брови. Так вот кто их спас!
– Мы найдем тебя, Снайпер! Слышишь? Где бы ты не укрылся!
– Бог помощь, – равнодушно ответил тот. – Могу в свою очередь пообещать, что Берта я все‑таки вытащу из ваших вонючих лап.
– Черта с два! Сегодня ты остался с носом, останешься и впредь!
– Посмотрим. В следующий раз я захвачу побольше ракет.
– Будь ты проклят, коротышка! – в голосе нонки звучало плохо скрываемое бешенство.
– Ну‑ну, Шелли! Меньше фанатизма. Ищите лучше свои дурацкие Отражения. А Квайлов в покое оставьте…
Снайперу никто не ответил. Видимо, нонки отключилась. В эфире только что‑то мерно попискивало, наверное радиомаяк.
Горилла громко засопел, по‑прежнему не вымолвив ни слова.
– Так ты – Снайпер? – спросил Алик зачем‑то. Все и так было ясно.
Не отрываясь от управления и даже не глянув в сторону Малыша, Черный ответил:
– Угу. А это, – он указал на своего гориллоподобного приятеля, – это Гризли.
И такое прозвище здоровяку вполне подходило. На медведя‑гризли он смахивал, пожалуй, еще больше чем на гориллу.
Откуда‑то снизу чуть слышно хлопнул одиночный выстрел, ровный, гул моторов тотчас сменился надсадным воем и хриплым клекотом раненой машины.
– Падаем! Держитесь крепче! – без эмоций, очень буднично сообщил Снайпер.
Двигатели стихли; вертолет не рухнул сразу только благодаря вращающимся винтам. Мостовая рванулась навстречу с пугающей быстротой.
Бам‑мм‑мм!
Алик, оглушенный, тряс головой, пытаясь придти в себя. В голове гудело, словно после удара в Царь‑колокол. Капитан, придерживая Богдана, кривился и тер ушибленный локоть. Зато Гризли как ни в чем не бывало ногами вышиб дверцу и мягко, словно бы нехотя, вывалился наружу.
Еще выстрел! Пуля вжикнула чуть выше, задев лениво вращающийся винт. Со стороны ажурного, основательно искореженного хвоста вертолета наползали вонючие клубы дыма.
Едва Богдана погрузили на Гризли, едва Алик с Капитаном, оба пошатываясь, отбежали под прикрытие домов и скрылись в подъезде, едва Снайпер, не целясь, навскидку, снял в окне верхнего этажа нонки с автоматом и поспешил за остальными, накренившийся вертолет вспыхнул, а еще через несколько секунд взорвался, высадив стекла во всем квартале.
– Ого! – удивился Капитан. – Что это так бабахнуло? Неужто горючка?
Снайпер снисходительно поглядел на него.
– Боезапас!
Гризли угрюмо вышиб ногой еще одну дверь, на этот раз ведущую в квартиру второго этажа. Коротко, без замаха, словно картон проломил. Опустил Богдана в комнате прямо на ковер. Снайпер, не выпуская свою винтовку с оптическим прицелом, скользнул к окну, на секунду подставив себя. Тотчас грянул выстрел, уцелевшие после взрыва остатки стекла весело звякнули, разлетаясь по всей комнате.
– Чертовы бабы! – сплюнул Гризли на пол. Это были его первые слова.
Снайпер еще разок выглянул, и снова прогремел выстрел.
– Видать, патронов у них мало, одиночными бьют, – протянул Снайпер глубокомысленно. – Ну‑ка, Гризли, пошерсти малость.
Гризли кивнул, подхватил один из двух принесенных в одной охапке с Би автоматов (во силища!), и убрел на кухню. О существовании эмоций он, видимо, не догадывался с рождения. Пребывал, так сказать, в блаженном неведении. Затарахтел его автомат, потянуло из кухни едким пороховым газом, всковырнулась штукатурка на стене дома напротив…
Снайпер на короткое мгновение возник в проеме окна, нажал на спуск и вновь спрятался за стену. Он не целился, Алик готов был поклясться! Просто вскинул винтовку, шагнул в сторону и прямо от живота саданул по нонки. Все заняло едва ли полсекунды: появление, выстрел и уход.
Из окна третьего этажа нехотя вывалился автомат и гулко загремел внизу об асфальт, а за окном неловко осела темная фигура.
Так повторилось трижды – Гризли знал себе постреливал из кухни, сидя под подоконником, спиной привалившись к стене. Автомат он поднял над головой и лупил, не глядя, короткими очередями, меняя когда нужно обоймы. А Снайпер убивал нонки, мгновенно и наповал.
«Зачем ему оптический прицел? – подумал Алик с уважением. – Все равно ведь не пользуется…»
После третьей жертвы нонки прекратили стрелять и высовываться.
– Уходим! – скомандовал Снайпер.
Цепочкой выскользнули во двор. Пересекли палисадники, детскую площадку. Нырнули в кривые ходы, разделяющие приземистые кирпичные сараи. Пахло сыростью и кошками, как в подвале.
Потом были целые кварталы одноэтажных домов, сплошь утопающие в зелени; новые широкие проспекты с нескончаемыми двадцатиэтажками; районы, которые Алик привык именовать «хрущобами» – тесные панельные домишки, бестолково громоздящиеся в метре друг от друга; просторные, мощеные булыжником площади, которые они видели только мельком, при входе в целый лабиринт подземных переходов и при выходе из него.
Наконец Снайпер привел всех на станцию метро. Алик вытаращил глаза. Подземные переходы он еще принял как должное, но когда они свернули в длинный коридор, миновали стеклянные (или пластиковые, черт их разберет!) двери с тусклыми надписями «НЕТ ВХОДА», спустились по мертвому эскалатору и оказались на платформе станции, чаша переполнилась.
– Е‑мое! Так тут и метро есть?!
Снайпер задержал на нем стеклянный взгляд.
– Угу. Правда, не надейтесь подъехать – кроме освещения здесь ничего не работает.
Впрочем, и освещение работало еле‑еле. Едва выхватывало из плотного мрака станцию, а в тоннелях хозяйничала тьма, как в цистерне с мазутом, да на самом дне.
Снайпер деловито прыгнул на путь и побрел в тоннель. Гризли половчее ухватил Богдана и сиганул следом. Алик с Андреем переглянулись на краю платформы.
– Бог знает что! То с Квайлом, то у нонки в плену, то в бегах… Калейдоскоп!
– Пошли, – проворчал Капитан. – Небось, еще и не то переживем.
Снайпер хитрил. Тоннель метро обладал одним странным свойством: если спуститься на этой станции, в Песках, и пройти всего один перегон, попадешь к старому автовокзалу. Если же идти в том же направлении по поверхности, сначала углубишься в Старые Пески, потом на пути встанет обширная промзона со странным названием Водопой, дальше раскинется «спальный» район Пасифик Трай, а за ним – Верховья. Автовокзал же останется далеко справа.
Со стены, из‑под путаницы кабелей, Снайпер извлек фонарик, один из пяти припасенных; впереди заплясал круг света, вырывая из мрака ниточки рельс и своды тоннеля. Идти было удобно, хотя желоб между рельсами пропал сразу по выходу со станции. Казалось, что навстречу из давящей темноты вот‑вот с грохотом и лязгом покажется поезд, но тишина нарушалась лишь звуком шагов да негромкой крысиной возней.
– Снайпер, – не утерпел Алик, – а почему тебя так назвали?
Тот неохотно ответил, по своему обыкновению не оборачиваясь:
– Стреляю, потому что…
– А правда, что ты ни разу в жизни не промахнулся?
Снайпер замялся; вместо него неожиданно подал голос Гризли:
– Правда. Хотя однажды он не попал в цель – ствол разорвало. Промахом это не считается.
– Понятно, – вздохнул Алик. – Врожденная способность к стрельбе. Здорово.
Метров сто прошли молча.
– А почему ты с Квайлами заодно?
Снайпер даже остановился. Направил фонарик прямо в глаза Малышу, впору надеть верные солнечные очки, Алик даже потрогал их сквозь ткань кармана, другой рукой заслонившись от луча. Сколько раз Алик их ронял, очки свои безотказные, в какие передряги не попадал на трассах – они оставались целыми. Да и в Городе им уже немало досталось, однако ничего, выдюжили.
Спустя несколько секунд Снайпер резко убрал фонарь и зашагал дальше.
– Не с нонки же быть… – неприветливо буркнул он.
Алик не унимался:
– А правда, что Квайлы не хотят изменений в Городе и поэтому прячут от нонки Отражения?
Снайпер молниеносно обернулся и вскинул винтовку.
– Не слишком ли много ты болтаешь? Вилли еще спросит вас, кто сдал схемы Зеленой Базы нонки. Ну‑ка, шагайте вперед, да без фокусов: чуть что – пулю в спину, и уж будьте уверены, не промахнусь!
Капитан укоризненно глянул на Алика и прошел вперед мимо Гризли и Снайпера. Малышу тоже ничего больше не оставалось. И они зашагали вперед, по тоннелю, чувствуя спинами холодный зрачок снайперовской винтовки.
Дрожал позади слепящий свет фонаря. Миновали два полных перегона; одна из пройденных станций утопала во тьме, вторая кое‑как освещалась аварийными лампами. Приглушенное эхо брело где‑то рядом – не то позади, не то чуть впереди, а может, и там, и там.
– Направо! – скомандовал вдруг Снайпер посреди третьего перегона.
Вбок уходил узкий ход, завершающийся колодцем с лестницей.
– Сидеть у стены!
Сели. Гризли опустил Богдана рядом. Сам Снайпер полез вверх, погремел немного и откинул люк. Сразу стало светлее: в колодец заглянул солнечный день.
Зашуршала карманная рация. Капитан пригляделся – похоже на «Уоки‑Токи». Неплохо.
Снова, как и в вертолете, громко запищал радиомаяк. Рядом он где‑то, что ли?
Вскоре ответил знакомый, хотя и искаженный электроникой голос Вилли.
– Снайпер! Вы где?
– На четыреста тридцать второй, метро «Риска». Скоро будем.
– Удалось?
– Богдан жив, но без сознания, а вместо Берта в камере оказались те два типа, что пристали к тебе позавчера…
Алик чуть не задохнулся от возмущения. Они пристали! Да если бы не они да не «Жигуль» верный, сидел бы сейчас Вилли где‑нибудь рядом с Бертом, если, конечно, нонки оставили бы его в живых.
– …к сожалению, мы их сначала вытащили, а потом уж рассматривали. Поверь, я был убежден, что это Берт и Хейниц! И на стук они ответили…
– Где Берт? – сухо перебил Вилли.
– Не знаю. В той камере больше никого не осталось.
– Паршиво, – протянул Вилли. – Живее сюда.
– О'кей.
– Кстати, – спросил Вилли, – что за помеха?
– Черт ее знает, – хмыкнул Снайпер, – она и раньше была, я уже слышал утром.
– Мощная, – вздохнул Вилли сокрушенно. – Где‑то рядом. Находят же люди батареи… Ладно, жду. Отбой.
Снайпер выбрался из колодца, позвал остальных. Когда Гризли вытолкнул Богдана и выбрался сам, люк намертво закупорил тайный, ход. Команда Квайла знала Город!
Углубились в тесные уютные дворики, заросшие вишней. Алик все молчал, зло поскрипывая зубами. «Они передали схемы нонки!» Чушь какая! Третий день всего в городе. Хотя, как это докажешь? Неприятно. Оправдываться всегда неприятно. А если не виноват – вдвойне. Однако надежда не покидала – умные же люди, поймут. И Квайл, и Снайпер, и Богдан, когда очнется. Как он, кстати? Гризли его так бережно несет, словно ребенка. Младенца. Сокровище.
Скоро пришли. Невесть откуда вынырнули двое с карабинами.
– Снайпер?
Гризли криво улыбнулся; Снайпер помахал свободной рукой.
– Привет, бродяги.
Одного из дозорных Алик с Капитаном уже встречали – на Зеленой Базе.
Поднялись на третий, этаж старого, сплошь в лепных украшениях, дома. Гризли осторожно опустил Богдана на низкую кушетку и с наслаждением опустился в кресло. Снайпер прошел к окну и некоторое время внимательно изучал пустынную улицу. Вскоре вошел Вилли в сопровождении крепкого негра и двух белых‑автоматчиков.
– Ну? – сказал он с нажимом.
Снайпер отошел от окна.
– Что – ну? Би нашелся там, где ты и говорил. А напротив вместо Берта с Хейницем – эти двое. Я сослепу не разглядел, бежим, говорю. Побежали… И главное – они на стук ответили!
– Очки носить надо, – жестко процедил Вилли.
– Мог бы сам пойти, – огрызнулся Снайпер. – Я и без тебя неплохо жил.
Вилли охладел.
– Ладно… – он обернулся к Андрею. – Берта видели?
Капитан покачал головой:
– Нет… успели только «Завет» прочесть, тут Снайпер и явился…
– И как вам «Завет»?
Андрей пожал плечами:
– Непонятно, но здорово.
Квайл глянул на Алика и отрывисто произнес:
– Ерунда все это, и «Завет», и Отражения. Не обращайте внимания. Нонки – просто секта, только чересчур уж воинственная.
Капитан пошел вслепую, поскольку не поверил.
– Так дай им Отражения, Горожанин, и дело с концом. Глядишь, и отстанут.
– Не отстанут, – убежденно сказал Вилли. – Да и где я возьму Отражения‑то? Я ведь и сам толком не знаю, что это такое.
– Но они существуют?
Квайл замялся.
– Не знаю, не встречал. Если «Завет» – дело рук нонки, то вряд ли, а если порождение Города, тогда пожалуй. Но это вовсе не значит, что Отражения имеют какой‑либо смысл.
– Почему же нонки думают, что Отражения у тебя?
– Хрен их знает! Скорее всего они почему‑то решили, что я знаю где их искать. Я и другие Квайлы…
Вилли не договорил. Снайпер вдруг скользнул к окну, распахнул его и пальнул по‑своему, без прицеливания. Внизу, на тротуаре, рухнула фигура в черном комбинезоне.
– Проклятье! – вскинулся Квайл. – Откуда они тут?
«И чем заняты часовые внизу? – подумал Капитан, и вдруг до него дошло, что часовых, скорее всего, больше нет. Сняли. И хорошо, если не насмерть.
Тихо запищал вызов квайловой рации. Странно, объемно, глубоко. Потом Алик сообразил, что звучала еще и рация Снайпера. Вызов стерео, так сказать…
– Эй, Квайл! Привет.
– Шелли? Это ты, старая сука?
Нонки хмыкнула:
– Неужто такая старая?
Отчетливо пищал давешний радиомаяк.
«Что за чушь? Такое впечатление, что он все время находится рядом…» – подумал Алик.
О том же, видимо, подумал и Вилли.
– Обыскать! – рявкнул он.
Малыша и Капитана мигом обшарил один из стражников. Ничего не обнаружив, повернулся к Квайлу и покачал головой.
Вилли подозрительно глянул на Гризли, невозмутимо сидящего в кресле. Здоровяк отрицательно качнул головой, совсем как перед ним охранник.
И тогда Снайпер метнулся к недвижимому Богдану. Долго искать не пришлось: в боковом кармане комбеза нашлась плоская металлическая коробочка с усиком‑антенной и парой батареек «Trident», прихваченных прозрачным скотчем.
– А ч‑черт! – в сердцах выругался Вилли.
– Вот именно, – насмешливо произнесла рация, то бишь Шелли. – Конец вам, Квайл. Советую не трепыхаться.
– Дудки! – сказал Квайл и выключил рацию. – Ходу!
В тот же миг дверь слетела с петель, в квартиру шумно ворвались нонки в шлемах и неизменных черных комбинезонах. Огнестрельного оружия у них не было, только пластиковые щиты и полицейские дубинки. Вилли, негра, охрану, Алика и Андрея скрутили тут же. Снайпер успел застрелить одну из нонки, в щель между наплечником и щитом, и лег под ударами дубинок. В рукопашном он был совершенно бесполезен, ибо был Снайпером. Зато Гризли старался за четверых и продержался долго. Дубинки ловил на лету и выворачивал противницам руки; пинал ногами щиты и нонки разлетались по комнате словно теннисные мячи.
Утихомирили его лишь минут через пять, да и то с помощью баллончика слезогонки. Всех сразу же выволокли в подъезд, даже недвижимого Богдана и истекающего слезами и соплями Гризли. На полу остались только осколки стекла и фарфора, да плоская коробочка с усиком и батарейками «Trident».

5

Штаб‑квартира нонки была совсем не та, что пару часов назад. Верх здания отсутствовал, нельзя сказать чтобы напрочь, но осталось всего часть дальней стены, почерневшей от копоти. Пожар нонки быстро потушили. Не было и шпиля с бело‑зеленым флагом. Площадь перед центральным входам напоминала горный заповедник – сплошные глыбы да обломки, разбросанные хаотично и беспорядочно. И причиной этому – всего‑то две ракеты. М‑да.
Всех вытолкали из грузовика у бокового, наименее пострадавшего подъезда. Снайпер не устоял и упал, перевалившись через борт, в кровь разбив лицо. Гризли заботливо поднял его на ноги. Здоровяк тоже не блистал – красное после слезогонки лицо, воспаленные глаза, разбитые губы.
Нонки‑охранницы сноровисто построили всех пленников: дюжину парней из команды Квайла, самого Вилли, Снайпера, Гризли да Алика с Капитаном – семнадцать человек. И всех, кроме экс‑гонщиков, почему‑то – Гризли, и еще лежавшего в стороне Богдана были связаны за спиной руки.
Встретила их нонки в коричневом комбинезоне и несколько пар близнецов в таких же, но с синими рукавами и штанинами, среди них и знакомые белокурые двойняшки.
– Добро пожаловать, Вилли! Ты – последний из Квайлов, кто разгуливал на свободе.
Вилли вздрогнул:
– Врешь, Шелли…
– Род Квайл приветствует тебя из своей камеры.
Вилли сразу сник. Нонки‑предводительница вдруг обратилась к Капитану:
– Отлично, ребята, поработали на славу. Спасибо.
У Алика отвисла челюсть – она давала понять Квайлу, что они, Малыш и Капитан, заодно с нонки. Какое коварство! Алик задохнулся от гнева, готовый кинуться на бестию в коричневом.
– Вилли, она лжет. Мы ни о чем не знали, – сказал Капитан уныло, ни на что особенно не надеясь.
Алик все же ударил, хлестко, изо всех сил. Но его встретила пустота и молниеносный тычок в затылок. А потом – твердые булыжники, что секунду назад были под ногами.
Шелли на миг замерла в стойке, потом медленно опустила руки. Алика подобрали охранницы и унесли в здание.
Квайл, угрюмо наблюдавший за всем этим, тихо произнес, скривив разбитые губы:
– Брось, Шелли, они же желторотые. Скажи лучше, чем Богдана накачали. Морфием?
– Неважно, – ничуть не смутилась нонки, – скоро и он к вам присоединится. А тебе советую вспомнить все об Отражениях.
Она повернулась, бросив через плечо: «Обыскать всех и к допросу!» и вместе со свитой исчезла в подъезде. Пленников обшаривали и по одному уводили туда же.

Очнулся Алик на теплом линолеуме. Под головой лежало что‑то мягкое, оказалось – остатки капитанской футболки.
– Жив? – заботливо спросил Капитан.
Алик вздрогнул – теперь напарник был одет в черный комбинезон нонки. Ничего другого не нашлось, что ли?
Под пятиугольным потолком бессмысленно белели лампы дневного света.
– Очнулся, – сказал Капитан обернувшись.
Алик приподнялся. В комнате кроме Капитана находились Квайл, Снайпер, Гризли и Богдан. Ближе к дальнему углу пятиугольной комнаты стоял стол, рядом – высокий вертящийся табурет. На столе, хищно изогнув шею, застыла металлическая лампа. Обыкновенная настольная лампа, каких в мире миллионы.
Дверь располагалась точно посредине одной из стен; Алик лежал неподалеку. На стене выделялся мастерский рисунок, непонятно чем выполненный, во всяком случае не красками. Глаза. Огромные, гипнотические. Бездонные. Хотелось утонуть в них, глядеть, не отрываясь.
Между глазами – двери. Запертые.
Капитан стоял рядом с Аликом на коленях.
– Ты как, Малыш?
Алик прислушался к себе.
– Нормально.
На самом деле голова сильно болела, особенно разбитый лоб. Но стоит ли расстраивать Капитана?
– Нормально, Кэп. Встаю.
Он и правда встал.
Почему комната пятиугольная?
Гризли привалился к стене недалеко от правого глаза. Квайл взгромоздился на стол, игнорируя табурет‑вертушку. Богдан, неловко выпростав раненую ногу, лежал в центре, на бледном его лице блуждала потусторонняя улыбка. Снайпер, невнятно что‑то бормоча, кружил по периметру комнаты, словно взбесившийся сателлит, то ускоряя шаг, то замедляясь.
– Где мы? – поинтересовался Алик.
– Все там же, – зло буркнул Вилли.
Капитан ободряюще похлопал Алика по плечу:
– У нонки, Малыш. Скоро будет допрос.
Ободрил, нечего сказать!
Мимо сомнамбулой прошаркал Снайпер и Алик наконец понял, что именно тот бормочет.
– Отвертку… Отвертку…
Малыш потряс гудящей головой, ничего не соображая. Что происходит? Как долго он провалялся без сознания? Все задерганные, злые, нервные…
– Зачем отвертку? – безнадежно спросил он Снайпера.
– Зачем? – остановился тот резко, будто якорь бросил. Взглянул на Малыша – бессмысленно, отсутствующе. Алик попятился. И вдруг Снайпер, схватив его за руку, увлек за собой к одной из стен, прилегающих к дальнему углу.
Посреди стены, разделяя ее надвое, тянулась резиновая полоса, тоже разделенная по вертикали пополам тоненькой черточкой. Более всего это напоминало закрытые двери поезда метро или электрички. Такие же «двери» виднелись и на другой прилегающей к дальнему углу стене.
– Что это по‑твоему? – Снайпер указал пальцем на резину.
Алик еще раз добросовестно изучил стык. Голова раскалывалась.
– Раздвижная дверь?
– Именно! – воздел руки Снайпер.
«Неужели откроет с помощью одной лишь отвертки?» – усомнился Алик. Пригнано на совесть, плотно, планария не просочится.
– На, держи! Пойдет? – протянул Снайперу десантный нож‑стропорез, память о службе.
Алик не знал, что был единственным, кого нонки не обыскивали, потому что унесли чуть раньше, чем остальных. А люди Квайла, когда искали маяк‑предатель, нож почему‑то не отобрали.
Снайпер схватил тяжелую ладную рукоятку. Толкнул язычок. Лезвие, сухо щелкнув, вырвалось на свободу.
– Хо! – Снайпер преисполнился восторга.
Сначала Алик решил, что он ковыряет стену. Однако, присмотревшись, сообразил: Снайпер пытается поддеть небольшую прямоугольную крышку, почти неразличимую на гладкой серой поверхности.
Щелчок! Крохотная, с почтовый конверт, крышка‑дверца откинулась на миниатюрных петлях. Внутри контакты, провода, клеммы, рисунок с черепом и молниями…
– Осторожнее, Снайпер!
Это голос Вилли.
Ослепительная синяя искра, треск. Крик Снайпера, отброшенного в сторону. Гаснет верхний свет, зато вспыхивает лампа на столе. Светит она прямо в глаза, нарисованные на противоположной стене. Нож намертво приварился в нише, закоротив два контакта.
Легкий шум сервомоторов – двери разъехались в стороны. Сработало‑таки, молодец Снайпер!
– Бог ты мой! – просипел Гризли, подавшись вперед всем телом.
Это вовсе не двери! Это нечто вроде жалюзи, закрывающих два огромных, во всю стену зеркала! Теперь дальний угол образовывали две гигантских серебристых плоскости.
Вилли вытянул палец и беспомощно прошептал:
– Отражения…
Алик обернулся – Капитан стоял между Глаз, скрестив руки на груди. Малыш бросился к нему, потряс:
– Кэп, это Отражения! «Завет» не врал!
Андрей поморщился. Малыш всегда очень спешил: со словами, с выводами, с оценками…
Отпустив Капитана, Алик вновь бросил взгляд на зеркала. Слепила яркая лампа. Где там верные очки?
Два зеркальных овала прикрыли уставшие глаза Алика. Комната погрузилась в полумрак, лишь тремя восклицательными знаками светили три огня – лампа и два ее отражения. Несколько шагов вперед, и огней стало много, целая вереница, уходящая в бесконечность, вглубь каждого из зеркал.
Вилли Квайл ошарашенно уставился на Алика, скрывшего глаза под зеркальными «сейковскими» очками.
– Отражения… – тупо повторил он, на этот раз указав пальцем на Алика. Очки немного искажали и в них отражалась не слепящая точка, а вытянутый ромб.
Алик захлебнулся неясным восторгом. Происходило что‑то захватывающее. Отражения!
Он опустился на табурет.
Свет лампы ударил в стекла очков, отразился; упал на зеркала, еще раз отразился; застыл светлыми зайчиками на дальней стене, рядом с Глазами.
И тут Капитан все понял. Схема в конце «Завета»! Пятиугольник – это комната. «W» – лучи света. От лампы к стеклам очков, от стекол – к зеркальным стенам. А две линии, делящие пятиугольник на части, – это продолжение, отраженные от больших зеркал лучи. Свет отразился четырежды, от двух стекол и от двух зеркал, как и гласил «Завет». Предначертание выполнено.
В углу стонал Снайпер, его здорово дернуло током.
Свершилось! Свершилось ли?
Движимый неясной догадкой, Капитан обернулся – Глаза невозмутимо таращились на происходящее, чернота клубилась в зрачках.
Загремел ключ в замке – открывалась настоящая дверь.
И тогда Капитан прыгнул, боясь, что может не успеть. Толкнул Малыша в спину, обернулся.
Медленно, как во сне, Алик подался вперед, к лампе, изменив угол отражения. Зайчики на стене ожили, поползли к нарисованным Глазам. Ну! Ну же, Малыш!
Дверь открылась, на пороге возникла Шелли и свора нонки‑охранниц. Но поздно: светлые пятна зайчиков совместились с темными провалами зрачков.
Почему‑то Капитан был уверен, что сделать это должны были они, а не нонки.
СВЕРШИЛОСЬ! 
Глаза подернулись туманом и мигнули. Стало очень светло.
Нонки, побросав автоматы, прямо у порога опустились на колени.
СВЕРШИЛОСЬ! 
Город, невообразимо огромный блин на теле Земли, вздрогнул, пошел могучей волной и скомкался. Встал дыбом асфальт, не ломаясь, гнулись свечи высотных зданий, и тоже не ломались, словно мир состоял из пластилина. Город вздрогнул еще раз и свернулся в морщинистый клубок, словно исполинский еж.
Потом воцарилась тьма: ком Города отделился от планеты под названием Земля и нырнул в щель‑складку в том, что люди именуют трехмерным пространством.
Замер. И стал стремительно распухать посреди громадного Нигде.
А потом вывалился назад через другую щель. Не было больше Города‑призрака, бродяги планетного.
Рассекая межзвездную пыль, неслась в бескрайнем космосе Планета‑призрак, бродяга Вселенной, ловушка для звездолетов. То‑Что‑Стало‑После‑Города начало свой путь. Что станет после? Система‑призрак? Звезда‑призрак? Галактика‑призрак?
Подождите. Планета только начала путь на очередной ступени. Вместе с Квайлами, нонки, Аликом, Капитаном, и всеми, кто населял канувший в прошлое Город, вместе с «Заветом», выросшим на одну главу, в ожидании нового Свершения и новых Отражений. Кто знает, как они будут выглядеть? Никто.
Пока – никто.

Эпилог

Пришло время, и как‑то на ночную сторону Планеты опустился очередной заплутавший звездолет. Небольшая трехместная посудина, сбившаяся с курса, лидер престижной межзвездной регаты.
Он сел на пустынной площади. В сверкающей полированной обшивке четко отражались огни уличных фонарей.

Забытая дорога. История византийских перстней

Ромка даже не подозревал, как отреагирует институтский друг Владислав Багдасаров на его неожиданную находку. Багдасаров был лет на пять старше Ромки и в институт поступил уже после службы в армии. Слыл он парнем серьезным, бесспорно – умным, но несколько замкнутым. Впрочем, он никому ни в чем не отказывал, но никогда и не делал и не говорил больше, чем требовалось. Со своим курсом у него сложились корректно‑вежливые отношения; Ромка с Багдасаровым здоровался и на этом их знакомство исчерпывалось.
Жил Багдасаров в общежитии и Ромка, коренной киевлянин и вчерашний школяр несколько неуютно почувствовал себя у входа в этот особый, ни с чем не сравнимый уголок студенческого быта. Наконец он вздохнул, решительно нагнул голову и вошел внутрь. Вскоре ему подсказали, что Багдасаров живет в 88‑й комнате. Миновав 87‑ю, Ромка остановился, ожидая увидеть на очередной двери две восьмерки.
Восьмерок оказалось восемь. Две, ниже – четыре в ряд, и в самом низу опять две. Над этой кавалькадой восьмерок красовались два цветных снимка из «World Soccer»: Сократес, стоящий на коленях и воздевший руки к небу, и сосредоточенно глядящий куда‑то влево Брайан Робсон. Насколько Ромка знал, оба эти футболиста играли под восьмыми номерами, Сократес за Бразилию, Робсон за Англию.
Ромка усмехнулся. Видать, цифру «8» здесь уважали.
Он осторожно постучался.
– Открыто! – рявкнули изнутри.
Ромка вошел. Багдасаров возлежал на койке, задрав ноги на пошарпанную спинку; за столом, покрытым бордовой скатертью, сидел его закадычный дружок Дима Федоренко, который сортировал пожелтевшие от времени газеты, аккуратно раскладывая их на три стопки. Багдасаров грыз яблоко и созерцал свои кроссовки, покоящиеся на спинке кровати.
– А, Ромка, – удивился он и сел. – Заходи.
Ромка шагнул через порог и огляделся. Все стены пестрели плакатами и постерами из журналов: футболисты, кадры из фантастических фильмов, рок‑группы – все это придавало комнате богемно‑многозначительный вид. За дверью притихли два спортивных велосипеда, рядом с лампочкой с потолка в специально сплетенной сетке свешивался дорогой футбольный мяч, на стене, в щели между атакующим Ван Бастеном и группой «Grand Funk Railroad», тускло отблескивала электрогитара, разрисованная крестами, иероглифами и самурайскими мечами. И книги, книги везде – на подоконнике, на столе, на полу кипы, целые Эвересты книг. Корешок толстенного, обернутого хрустящей белой бумагой фолианта являл миру жирную надпись: «ДМБ‑87».
Ромка печально заулыбался: «Весело живут! Не то, что я – как мышь в аптеке, это не тронь, сюда не сядь, и не дай бог забудешь где‑нибудь свет погасить! Хорошо, хоть свою комнату удалось отвоевать. Но какой кровью!»
Вздохнув, Ромка наконец поздоровался:
– Привет, граждане!
Дима, не отрываясь от газет, буркнул нечто приличествующее моменту, Багдасаров кивнул и осведомился:
– Там у нас на кухне супчик греется… Участвуешь?
Ромка замотал головой и подумал, что жизнь под маминым крылышком все же имеет и свои преимущества.
– Я, Славик, собственно, вот чего. Помнишь, я у тебя видел два перстня? Ну, такие, с неограненными камнями?
Багдасаров резко обернулся к нему и на лице его Ромка уловил напряженнейшее внимание. Дима вздрогнул и тоже обернулся, оставив свои газеты. Ромка заторопился, сунул руку в карман и протянул вперед.
– Вот!
На ладони лежал потемневший от времени перстень. Обруч его был очень широк, шире даже камня. Сам камень бугрился едва обработанной поверхностью и поражал глаз странной асимметрией. До сих пор Ромка не видел несимметричных камней, вернее, до тех пор, пока не увидел два таких же перстня у Славки. Произошло это месяца два назад. Присмотревшись, легко было заметить, что обруч у перстня даже не цилиндрический, а слегка конический; отверстие для пальца по диаметру совпадало с обеих сторон, но внешний обвод обруча с одной стороны был устроен так, что мог подойти и прочно состыковаться с другой стороной еще одного перстня. Внутри на обруче виднелся выгравированный знак, замысловатый и непонятный.
Багдасаров трепетно взял перстень, оглядел его со всех сторон, словно хрупкую вазу эпохи Мин, на секунду задержав взгляд на знаке, и повернулся к Диме.
– Седьмой…
Еще с минуту он вертел в руках Ромкину находку, возбужденно блестя глазами.
– Где ты его взял? – спросил он, не отрываясь от перстня.
Ромка торжественно начал:
– А вот это – сплошной анекдот. Вчера случайно заглянул в кабинет отца, словарь искал, и на столе обнаружил эту штуку. Сразу вспомнил, что видел у тебя такие же. Ты ведь разыскивал их? Везде и у всех спрашивал, так ведь?
Багдасаров кивнул.
– Ну, вот. Дождался я отца, спрашиваю, откуда, мол, у тебя эта вещица? Он засмеялся. Оказывается, сей перстень ему всучили в одной антикварной лавке в Швейцарии.
– Когда? – быстро уточнил Багдасаров.
– Месяц назад.
– А почему твой отец оказался в Швейцарии?
Ромка улыбнулся не без гордости: отец его был достаточно известной личностью.
– Он – журналист‑международник. Мотается по всему свету, я его месяцами не вижу, – Ромка секунду помолчал. – Ну, слушайте дальше‑то. Зашел он в лавку просто так, из любопытства. А продавец, он же хозяин, как узнал, что посетитель – русский, непременно захотел вручить ему что‑нибудь на память. Батя счел неудобным отказаться, тем более, что стоил перстень сущие гроши. Короче, купил, вернулся, принес домой – ума, говорит, не приложу, куда его приспособить. Положил на стол, да так и провалялся перстенек этот, пока я не наткнулся.
Ромка умолк.
– Все? – поинтересовался Багдасаров.
– Вроде бы, да… – неуверенно пожал плечами Ромка.
С минуту все трое безмолвствовали. Ромка ждал, что произойдет дальше, Славка обменивался с Димой быстрыми взглядами.
Первым нарушил молчание Дима.
– По‑моему, гора в первый раз сама пришла к Магомету, а не наоборот.
– Подожди, – сказал Багдасаров, поморщившись. – Скажи‑ка, Рома, а больше ничего подобного тот швейцарский лавочник твоему отцу не предлагал?
Ромка напрягся.
– Нет! – и вдруг смущенно остановился. – Хотя… Отец, кажется, упоминал какую‑то штуковину… Вроде подставки, что‑ли. И там, кажется, какие‑то знаки… А какое это имеет отношение к перстням?.
– Где твой отец? – нетерпеливо перебил Багдасаров.
– Дома…
– Телефон есть?
– Есть…
– Бежим!
Они, как угорелые, вырвались из комнаты, ежесекундно подталкивая Ромку. Вихрем пролетев по длинному коридору и едва не сшибив группу весело завизжавших девчонок, они скатились по лестнице, прыгая через две ступеньки, и оказались у телефона. Пожилая, похожая на печального кенгуру вахтерша осуждающе покачала головой, но, видимо, Багдасаров числился у нее на хорошем счету, раз она этим и ограничилась. Багдасаров на ходу бросил: «Мариванна, мы позвоним!» и сразу же схватил трубку. Дима, сложившись пополам, завис на перегородке у стола вахтерши. Та добродушно ворчала. Багдасаров сунул трубку Ромке.
– Ну!
Ромка покорно набрал номер. Отозвался отец. Это Ромку воодушевило и он, коротко объяснив, что собиратель перстней намеревается что‑то у него выяснить, вернул трубку Славе.
– Как? Как отца‑то зовут? – шепотом спросил Багдасаров, зажав ладонью микрофон.
Ромка, скорее инстинктивно, чем осознанно, подсказал:
– Андрей Сергеевич…
– Добрый день, Андрей Сергеевич!
Ромка лихорадочно соображал, не напутал ли он чего с этой «подставкой», и, хоть и слышал голос Багдасарова, слова совершенно не воспринимал.
Очнулся он минуты через три. Багдасаров все еще говорил с отцом, Дима полулежал‑полувисел на перегородке и напряженно вслушивался.
– И все же, как человек честный, я просто обязан вернуть вам те деньги, которые уплачены за перстень…
Отец что‑то заговорил, по‑видимому, возражал Багдасарову.
– Ну что же, в таком случае огромное спасибо! Да‑да… И если будут результаты, сразу же сообщите через вашего сына. Впрочем, если результатов не будет – все равно сообщите. Да‑да… До свидания.
Багдасаров опустил трубку на аппарат и медленно обернулся. Дима выжидающе смотрел на него.
– Это замок. Определенно, – Багдасаров говорил спокойно, но на физиономии его аршинными радостными буквами читалось: «Наконец‑то!»
Дима взялся за голову и сел прямо на мраморный пол.
Ромка испуганно попятился.
– Ребята! – жалобно протянул он, чертыхаясь в душе из‑за того, что пропустил почти весь телефонный разговор. – Может, вы все‑таки объясните что‑нибудь?
Багдасаров, уже было направившийся к выходу, обернулся.
– Рома… – он ненадолго задумался. – Слушай, дружище, давай не сейчас, а? Спасибо тебе большое, но… сейчас я здорово пришиблен, мысли путаются. Приходи завтра. Мы как раз выясним кое‑что… Как же замок с седьмым угодили в Швейцарию? Задачка…
Ромку снедало любопытство, но он понял, что от Славки пока действительно ничего путного не добиться. Он вздохнул:
– Значит, завтра?
– Угу…
– А вы куда?
– В архив, дорогуша, в архив, – выскакивая за дверь бросил Багдасаров. Дима уже ждал его на улице.
– Вы хоть комнату‑то закрыли, оболтусы? – крикнула вдогонку вахтерша.
Багдасаров остановился, сказал: «А‑а, черт!» и быстрыми прыжками понесся вверх по лестнице.
– И суп, суп! – напомнил ему в спину Дима.
Ромка усмехнулся. «Занятные парни! Хорошо, если познакомлюсь с ними поближе…»
– До завтра, – сказал Ромка Диме и зашагал к выходу. Уже на крыльце он обернулся и увидел, как тот за стеклянной дверью помахал ему рукой.
Однако назавтра Ромке не удалось попасть к Багдасарову – с утра сдавал давно висящую на хвосте лабу, а после двух пар друзей‑сыщиков отыскать не удалось. Нигде. Нашел их Ромка лишь спустя три дня, да и то случайно – в институтской столовой. Разговорились, Багдасаров затащил Ромку к себе. Все эти дни Ромка строил самые фантастические теории насчет перстней, заранее зная, что все они ничуть не будут походить на правду.
Багдасаров извлек из недр видавшего виды шкафа стильную коричневую папку и небольшую коробку, похоже – от электробритвы. Водрузил их на стопку книг, возвышающуюся в центре стола, сел. Ромка опустился напротив, оседлав шатучий табурет.
– Небось, сгораешь от любопытства?
Ромка фыркнул: «Еще бы!»
– Тогда, слушай. Началась эта детективная история с перстнями, наверное, невероятно давно. Но для меня – всего‑навсего семь лет назад, за год до службы. Как‑то раз копался я в семейных бумагах и обнаружил любопытный документ. – Славка вынул из папки несколько пожелтевших листков почтенного возраста. На них змеился рукописный текст на неизвестном Ромке языке и рисунок присутствовал – знакомого вида перстень – весьма незаурядно выполненный углем.
– Понятно, что меня это заинтересовало. Я расспросил отца, но он почти ничего не знал, сказал только, что это одно из исторических увлечений деда. А дед как раз за неделю до этого уехал лечиться в Феодосию. Я еле дождался его, так как в поисках еще чего‑нибудь, имеющего отношение к первому документу обнаружил целый архив и два перстня. Вот эти, – Багдасаров указал на пару перстней в коробке. Они покоились в ячейках, около которых виднелись аккуратно наклеенные бирочки с цифрами. Эти значились под номерами 1 и 4. Кроме того сейчас были заняты – ячейки 2,5 и 7. Третья и шестая пустовали.
– Второго, пятого и седьмого тогда еще не было, – сказал Багдасаров, коснувшись тремя пальцами, как пианист, соответствующих перстней. – Кстати, три дня назад ты принес вот этот, седьмой. Но вернемся к деду. Вот что он рассказал. Во время войны – а мой дед прошел всю войну, с первого до последнего дня – служил вместе с ним один парень, историк, Андрей Щелкалов. Как‑то так вышло, что с дедом он сдружился: знаешь ведь, как это бывает – котелок один на двоих, ели вместе, спали рядом, одной шинелью укрывались. И носил этот парень на шее перстень – на цепочке. Дед спросил, что это за странная вещь. Выяснилось, что перстень имеет свою собственную биографию. Андрей рассказал все с самого начала, как я тебе пытаюсь.
Багдасаров хлопнул ладонями по столу.
– Придется совершить небольшой экскурс в историю. Приблизительно в 1570 году, во время правления Ивана Грозного, начал действовать русский корсарский флот. Знаешь, что это такое?
Ромка не знал.
– Собственно, это узаконенное пиратство. Или антипиратство, если угодно. Одно государство топит торговые суда другого. На Балтике тогда сложилась весьма напряженная ситуация. Россия рвалась к морю – ей необходимо было торговать. Европейские страны как могли противились этому. Тогда Иван Грозный решился на следующий шаг: сделал ряд уступок английским купцам – снизил пошлину, приказал торговать с англичанами по низким, выгодным им ценам и так далее. Понятно, что англичане, по сути дела получившие монополию на торговлю с Россией, крепко ухватились за эту возможность и слетались, а точнее – сплывались к берегам России, словно мухи на мед. Европу это взбесило, в первую очередь польского короля Сигизмунда‑Августа. Он и натравил свой корсарский флот на английские суда. Иван Грозный в ответ сколотил свой флот, с помощью иностранных мореходов и русских корабелов, для защиты англичан. Дрались эти корсары, без сомнения, много, одно море знает сколько моряков там погибло. На русских судах матросами служил всякий сброд – головорезы со всей Европы, хотя хватало и русских моряков. На одном из таких корсарских кораблей и подвизался пра– пра–, не знаю уж, сколько раз «пра–» дед Андрея – Федор Щелкалов. В этом же 1570 году в одной из морских баталий корабль получил серьезные повреждения и затонул немедля. Из экипажа спаслось восемь человек и, видимо, спасли они помимо собственных жизней еще нечто, нечто очень важное для царя Ивана. Что именно – ни Андрей Щелкалов, ни дед, ни я так и не выяснили. Но услуга, видать, вышла немалая, потому что царь пожаловал всем восьмерым определенную сумму денег – факт для того времени достаточно необычный – и в память вручил семерым матросам по такому вот перстню, а восьмому, голландцу‑штурману – то, что мы условно называем «замком». Так предок Андрея Щелкалова стал обладателем перстня, который впоследствии передавался из поколения в поколение, от отца к сыну, пока не добрался до Андрея. В 43‑м году Андрей погиб под Курском. Родных у него не оказалось и перстень оставил себе мой дед. Андрей успел сказать, что все перстни и замок, собранные вместе, имеют какие‑то необычные свойства и дал адрес архива, где могли найтись сведения об остальных перстнях.
Деду повезло больше – он дожил до победы, и, помня о словах друга, стал искать архив. Оказалось, что его эвакуировали из Москвы куда‑то в Сибирь. Добрался до него дед аж в 58‑м году, в Новосибирской, области, в Искитиме. И выяснил интереснейшие вещи.
Перстни с замком уходят корнями в глубокую древность. Упоминание о них нашли в византийских документах. Представляешь? Византия! Видишь вот эти знаки внутри? – Багдасаров показал на замысловатые письмена. – Это цифры. Правда с письменностью Византии, то бишь с греческим языком и алфавитом, они не имеют ничего общего, но именно из византийских документов узнали, что это просто цифры, от 1 до 7. Подобных знаков, насколько я сумел установить, ни один народ мира ни ныне, ни в древности не употреблял. По крайней мере, в течение последних трех‑пяти тысяч лет. Другими словами, науке они неизвестны. Далее. В тех же документах сказано: «Кто соберет воедино все перстни, сложит их в ключ и вставит ключ в замок – тот откроет некую «забытую дорогу человечества». Что это за дорога и куда она ведет – не упоминается. Забавно, правда? Я, честно говоря, до сих пор не понял: перстни – это ключ, замок тоже имеется, а вот где дверь? Или что‑то вроде нее?
– Постой, – перебил его Ромка. – А почему тот же Иван Грозный не открыл эту дорогу? Ведь у него были под рукой все семь перстней и замок впридачу. Или тот, кто все это царю доставил?
– Ха! Дело‑то как раз в том, – объяснил Багдасаров, – что византийские рукописи нашли почти через триста лет после того, как Иван Грозный раздал все матросам. Замок и перстни разбрелись по Европе. Царь просто не знал предназначения ключа и замка, не знал даже, что это вообще ключ и замок.
Багдасаров умолк. Ромка сидел здорово ошарашенный. Такие истории всегда интригуют до крайности, а если ты еще и их участник…
– Вот и начал мой дед искать следы всех перстней, кроме номера четвертого, который уже был у него. Шесть лет спустя дед напал на след второго: Андрей Щелкалов еще до войны сумел установить имена трех матросов, получивших перстни. Кроме Федора Щелкалова это были Степан Гурьев, крестьянин богатого соликамского купца Аникея Строганова, ставший корсаром, и эстонец из Колывани Леокс Тит, о котором кроме имени ничего не было известно. Дед пошел дальше – он узнал имена всех. Всех восьми. Ими оказались: польский сорвиголова Ян Вылчек, почему‑то пошедший в русский корсарский флот, хотя биться ему приходилось со своими же соотечественниками‑поляками; мореход‑датчанин Ганс Гофман; фламандец Клаус Морке и сын крымского татарина и русской девушки Марат Мурзаев, прижившийся в Холмогорах и также посланный в корсары Аникеем Строгановым. Замок получил шкипер – голландец Йохан Ван‑Бук. Дед упорно стал раскручивать этот казалось бы безнадежный клубок. Он выяснил, что Степан Гурьев скоро попал в опалу царю и опричнине, бежал и осел где‑то в Сибири. Морке и Ван‑Бук вскоре вернулись на родину, Вылчек и Тит тоже впали в немилость и вынуждены были перебраться не то в Литву, не то в Польшу. Мурзаев позже несколько раз участвовал в стычках с крымским ханом и, вероятно, обосновался в Крыму, скорее всего в Кафе – Феодосии. Остался Гофман, о котором не находилось сведений вплоть до 64‑го года. Именно тогда дед узнал, что под Витебском есть усадьба, которую местные жители издавна называли «замком Ханса Перстеня». Дед ухватился за эту слабую ниточку, навел справки и оказалось, что построил замок некий Ханс Хофман! Примчавшись туда, он разыскал усадьбу и можешь представить его радость, когда он увидел портрет этого Ханса: на шее у него был изображен этот самый перстень! В замке тогда действовал пионерлагерь. Дед попытался выяснить куда подевались различные вещи хозяев и где сами хозяева. Оказалось, что Ханс (или Ганс – как больше нравится) построил усадьбу и мирно зажил в ней с 1590‑го года. Там же жили и его потомки, вплоть до революции 17‑го. Куда забросила их судьба после – неизвестно, некоторые предметы обстановки и драгоценности сохранились и были переданы витебскому краеведческому музею. Дед побывал там и не зря: перстень значился в списке драгоценностей «замка Ханса Перстеня». Однако в выставленной экспозиции его не было. После разговора с сотрудниками и раскопок в резерве перстень все же нашли. Дед каким‑то непостижимым образом убедил отдать ему перстень – в те годы вещь немыслимая. Это оказалась первая и последняя его победа. Вообще‑то он увидел еще два перстня – вот эти, второй и пятый, но их вычислил уже я. Перстень Гофмана значился под первым номером. Кстати, когда я наткнулся на первый документ, дед ездил в Феодосию – помнишь? Вернулся невеселым. Это неспроста, он выяснил судьбу перстня Мурзаева. До войны какой‑то его потомок жил себе в Феодосии, его помнили из‑за перстня, носимого как медальон. Так вот, во время оккупации этот перстень прикарманил один немец‑офицер. Видать, он и увез его при отступлении. Это и все, что выяснил дед. А я установил, что обер‑лейтенант Курт Фиц не погиб впоследствии, а по окончании войны бежал в Южную Америку. Кстати, его имя, точнее псевдоним, обнаружилось среди недавно выловленных ИНТЕРПОЛОМ главарей кокаиновой мафии. Кажется, его даже судили.
Но вернемся на пару лет раньше. До 84‑го года дед ни на шаг не продвинулся в поисках. Двадцать лет он ворошил архивы, но ему не везло. Вдвоем мы копались еще год, тоже безрезультатно. Потом я ушел в армию, досадуя, что целых два года потеряю в своих поисках. Можешь представить мои чувства, когда в первые же дни службы я узнал, что среди новобранцев есть эстонец по имени Леокс Тит! Я сразу же познакомился с ним. Вскоре выяснилось, что у них полдеревни носит фамилию Тит и один из селян владеет перстнем, который, по слухам, подарен его предку царем. Леокс хорошо знает этого человека и даже приходится ему дальним родственником. В результате переписки тот соглашается продать перстень. Так, спустя два года, в мои руки попадает третий экземпляр. Его номер – пятый. Дед, понятно, очень обрадовался и мы с новой энергией взялись за поиски. Вскоре я переехал в Киев, поступил в институт. Через год я списался с архивом города Гданьска и получил копию документа – что‑то вроде судебного протокола. Вот, смотри, – Багдасаров достал очередную бумагу из папки. – Судили некоего Вылчека, русского корсара и изменника. Несомненно, это был тот самый Ян Вылчек, данцигский шалопай, удравший от правосудия в корсары. Его повесили в 1584 году. Списавшись со специалистами Гданьского института истории, я попросил попытаться выяснить судьбу перстня. И, представь, на их публикацию в каком‑то журнале откликнулся один краковский рабочий. Перстень хранился у него, но каким образом попал он к родителям, рабочий не имел ни малейшего представления.
Перстень переправили мне в обмен на обещание сообщить в институт результаты дальнейших поисков. Это оказался перстень номер два. Теперь мы их собрали уже четыре – больше половины! И когда я безнадежно зашел в тупик, являешься ты с седьмым номером, да еще находятся следы замка! Если знакомый твоего отца действительно сумеет разыскать и передать замок, останутся всего два перстня – не так уж много.
Ромка спросил:
– А чей перстень принес я?
Багдасаров кивнул:
– Я тоже задавался этим вопросом. Возможны три варианта: либо это перстень Степана Гурьева, но вряд ли он мог попасть из Сибири в Швейцарию. Марат Мурзаев тоже, скорее всего, отпадает. Самое вероятное, что это перстень Клауса Морке, фламандца. Улавливаешь? Швейцария не так уж и далеко.
– Значит, остается замок и два перстня?
– Выходит так…
– И ты надеешься их найти?
– Надеюсь, – твердо сказал Багдасаров.
Ромка мечтательно закрыл глаза.
– То‑то обрадуется твой дед, когда узнает, что ты отыскал еще один перстень и напал на след замка!
Багдасаров вздрогнул и тускло взглянул на Ромку.
– Дед умер в прошлом году… – и добавил шепотом, – и завещал мне найти забытую дорогу…
Прошла еще неделя. Все это время Ромка с нетерпением ждал известий о замке. Теперь он знал, что отец договорился с кем‑то из своих женевских знакомых, чтобы тот зашел в ту самую лавку и узнал насчет замка. Как‑то придя вечером домой, Ромка ощутил неясное напряжение: отец был дома, что нехарактерно для столь раннего часа. Ромка кинулся к нему в кабинет.
Отец сидел в кресле и курил, пуская под потолок правильные колечки дыма. А на столе в луче настольной лампы тускло поблескивал необычный предмет. Ромка замер. Предмет формой и размерами напоминал кирпич. Он твердо стоял на ножках, слитых воедино с его корпусом. Подойдя поближе, Ромка рассмотрел, что предмет представляет собой брусок того же дикого необработанного камня, что и в перстнях, только размером побольше. Поверхность его была неровной и тоже едва‑едва сглаженной. Брусок искусно вправили в подставку, наружу выступал только прямоугольник верхней грани «кирпича». Сбоку на оправе, вдоль открытой поверхности камня, с равными промежутками виднелись такие же знаки, как и на перстнях, все семь в ряд. А на малых сторонах прямоугольника выделялись неровные выступы с пазами, видимо для закрепления каких‑то предметов. Подставка‑оправа была выполнена из того же металла, что и перстни. Вещь казалась очень старой, но нигде не была повреждена; от нее исходило нечто непонятное, внушающая невольное уважение эманация, что ли?
– Вот, – нарушил молчание, отец, – это та самая вещь. Твой друг просил побыстрее переправить ее. Так что дальнейшее в твоих руках. Можешь забирать эту штуковину. И еще вот, – отец встал, неторопливо прошел по комнате и взял со стола конверт из плотной розоватой бумаги. – Здесь кое‑какие факты, тоже передашь своему другу.
Ромка восторженно прошептал:
– Замок!
Отец усмехнулся в усы и ненавязчиво поинтересовался:
– А что, твой товарищ любитель старины? Коллекционер?
– Нет, – замотал головой Ромка. – Он ищет забытую дорогу.
Потом до Ромки дошло, что отцу эти слова ровным счетом ничего не скажут, но объяснять было слишком долго. Он бережно уложил замок в дипломат, сунул туда же конверт и бросился к выходу.
– Это длинная история, па. Я тебе после расскажу, ладно?
– Беги‑беги – проворчал отец. – Пинкертон…
В увлечения сына он никогда не вмешивался.
К общежитию Ромка приближался ильфо‑петровским «фривольным полугалопом», моля бога, чтобы Багдасаров оказался дома. Начинало темнеть. Ромка уже собирался нырнуть в вестибюль, когда его окликнули:
– Эй, Рома!
Он оглянулся. От спортплощадки неторопливо и даже как‑то вымотано тянулась вереница парней в футболках. Среди них был и Багдасаров. Он шел чуть поотстав от передних, держа подмышкой пестрый ромбиковый мяч.
Вместо ответа Ромка поднял дипломат и выразительно ткнул в него пальцем. Багдасаров бегом кинулся к нему. Громко дыша, он остановился около Ромки.
– Замок? – с такой отчаянной надеждой спросил он, что Ромка внутренне содрогнулся, представив всю глубину разочарования Багдасарова, если бы замка найти не удалось.
Ромка, довольно улыбнувшись, кивнул. Багдасаров немедленно потащил его в комнату. Ловко забросив мяч в сетку под потолок, он нетерпеливо повернулся к Ромке: «Ну?»
Но Ромка и не думал тянуть: он уже открывал дипломат.
Багдасаров осторожно прикоснулся к «кирпичу» и еще более осторожно взял его в руки.
– Замок, старший… – прошептал он завороженно.
Диму Федоренко он называл «старшим», потому что они родились в один год и один день, но Дима на полтора часа раньше.
Ромка молчал.
– Черт меня побери, это же действительно замок! – уже громче сказал Багдасаров, бережно ставя его на стол, и плюхнулся на кровать. Ромка вынул из дипломата письмо и протянул ему.
– Тут еще какие‑то факты. Он так и сказал: «факты», повторив выражение отца.
Багдасаров живо подскочил и распечатал плотный забугорный конверт. По мере чтения лицо его вытягивалось, отражая безграничное удивление. Прочитав, он медленно протянул письмо Ромке и вновь опустился на кровать. В письме говорилось, что женевский знакомый отца без труда отыскал и антикварную лавку, и упомянутую необычную вещь. Продавец‑хозяин, видя, что «замком» интересуются всерьез, заломил за него кругленькую цену, но позже все‑таки удалось столковаться на вполне приемлемой сумме. Насчет перстней: их у торговца было два. Один он продал болгарскому туристу еще зимой, второй – русскому, всего с месяц назад – без сомнения подразумевался Ромкин отец. На расспросы о болгарине лавочник, совершенно неожиданно дал исчерпывающий ответ: оказалось, они обменялись сувенирами. Болгарин уступил продавцу антикварную книгу, где оставил памятную надпись, свое имя, фамилию и адрес. На вопрос откуда у него в лавке подобные предметы торговец дал уклончивый туманный ответ. Насколько понял знакомый Ромкиного отца, лавочник не брезговал скупкой краденого и эти вещи, вероятно стащил какой‑нибудь воришка. По‑крупному торговец не играл, это выяснили точно. Потом все же удалось выудить признание, что замок и оба перстня он перекупил у некоего итальянца, часто посещающего Женеву. Итальянец зовется Пьетро Трускалотти, на момент разговора он в Женеве отсутствовал. Этими «фактами» письмо исчерпывалось.
– Прочел? – спросил Ромку Багдасаров. – Однако, знакомые у твоего папани! Хватка, как у Штирлица.
Ромка усмехнулся:
– А я знаю кто все это раскопал. Ни много, ни мало – шеф охраны нашего консульства в Женеве. Профи.
– Н‑да, впечатляет. Теперь еще и итальянец какой‑то входит в круг. – Багдасаров умолк на некоторое время. – Я так и не понял каким путем два перстня и замок попали в Швейцарию, а тут, оказывается, еще и Италия…
– Что же ты хочешь, четыреста лет прошло, – пожал плечами Ромка, – сколько раз эти перстни из рук в руки переходили…
– Подожди, – поморщился Багдасаров. – Если перстней было два, то чей же второй? Гурьева или Мурзаева? А? Как ты думаешь?
Ромка осторожно ответил:
– Полагаю, что не Гурьева.
– Точно, – подтвердил Багдасаров. – И я так думаю. Значит, перстень Мурзаева каким‑то образом перекочевал из рук немца, из Южной Америки в Швейцарию. Или сначала в Италию? Черт, голова кругом идет!
– А может он вообще в Южной Америке не бывал?
Багдасаров двинул плечами.
– Может, и так…
Ромка обернулся к столу и несколько секунд глядел на замок.
– Слава, – робко спросил он, – а ты не задумывался, почему замок и два перстня оказались вместе? Они ведь сначала находились достаточно далеко друг от друга. А?
Багдасаров прищурился.
– А ты можешь это объяснить?
Ромка развел руками:
– Может быть, кто‑то уже пытался собрать все перстни? Может, кто‑то узнал о забытой дороге, о ключе и замке?
– Я тоже об этом подумал, – медленно кивнул Багдасаров. – Это самое вероятное. – Он усмехнулся. – Но этому человеку что‑то помешало.
Довольно долго они молчали, рассматривая замок. Потом Багдасаров достал коробку с перстнями, открыл ее и положил на столешницу рядом с замком. Ромка, затаив дыхание, следил за руками Багдасарова. Тот взял один из перстней, внимательно осмотрел сначала его, потом замок.
– Они как‑то должны соединяться… – сказал он задумчиво.
Ромка протянул руки:
– Можно?
Багдасаров уступил перстень, с интересом глядя в его сторону.
Ромка взял еще один перстень и аккуратно соединил их оправы – обруч к обручу, камень к камню. Перстни идеально подошли друг к другу: выступы на одной стороне обруча прочно вошли в зацепление с пазами другого. Получилась занятная штуковина – нечто вроде короткой трубочки с двумя состыкованными камнями на внешней грани.
– Вот, – сказал Ромка, – протягивая Багдасарову соединенные перстни. – Я понял, что они должны соединяться еще когда рассматривал перстень в кабинете отца. Эти пазы явно предназначены для этих шипов, – Ромка мягко указал пальцем на перстни.
– У тебя хорошее пространственное мышление, – одобрительно покачал головой Багдасаров, – кубик Рубика, небось, в секунды складываешь…
Ромка покраснел от удовольствия. У него действительно было завидное геометрическое воображение.
– А дальше‑то что?
– А дальше – вот, – повинуясь внезапному озарению Ромка взял перстни и попытался, перевернув их камнями вниз, состыковать с выступами на торцах каменной полоски замка.
Но у него ничего не вышло. Камень перстня уперся в камень замка раньше, чем соединения на обруче и оправе замка оказались на одном уровне. Неровности камня мешали им состыковаться.
– Как же так? – растерялся Ромка.
– Э‑э‑э, не спеши, – улыбнулся Багдасаров. – Вот ведь подсказка, – он указал на знаки, выгравированные на подставке замка, – их нужно располагать в строгой последовательности. Это ж ясно, как божий день.
– Правильно! – обрадовался Ромка, взглянув на знаки и убедившись, что он пытался втиснуть седьмой и четвертый перстни на место первого и второго.
– Надо вот так…
Он осторожно взял первый и второй перстни, соединил их и аккуратно состыковал с замком. Камни и не подумали упираться – они подошли друг к другу, каждый выступ нашел свою выемку. Соединение на обруче крайнего перстня ловко сочленилось с торцовыми креплениями на оправе замка.
– Потом так, – подхватил Багдасаров, отсоединяя седьмой перстень от четвертого и закрепив его на противоположной стороне полоски замка. Камни снова подошли друг к другу и крепление перстня с замком сработало.
– И еще вот так, – радостно закончил Ромка, соединив четвертый и пятый перстни и опустив их камнями вниз на камень замка в промежуток между вторым и седьмым.
Теперь на каменной полоске замка на хватало всего двух перстней чтобы получилась длинная, сантиметров десять‑двенадцать, трубка, прочно соединенная с замком.
Багдасаров, Ромка и молчун‑Дима переглянулись.
– Двух не хватает, – вздохнул Ромка.
Багдасаров выпрямился.
– Ну‑ка, где адрес того болгарина?
Осенью Багдасаров добрался до следующего перстня. Он списался с болгарином, договорился с ним и ждал только случая, чтобы переправить перстень из Пазарджика в Киев. Случай подвернулся в октябре: несколько матчей в Болгарии проводили киевские волейболисты. Связка сработала безотказно: перстень под номером три присоединился к своим близнецам. Оставался единственный перстень – шестой, увезенный Степаном Гурьевым куда‑то в Сибирь. Багдасаров методично принялся за поиски изредка привлекая Ромку. Они дали совершенно неожиданный результат. Не в Сибири, не где‑то далеко, а здесь же, в Киеве, на кладбище при одной из старых церквей, Багдасаров наткнулся на скромный дубовый крест с полустертой надписью: «Русский мореход Степан Гурьев». Перерыв кучу документов и литературы, в том числе церковную библиотеку, он выяснил, что перстня у Гурьева к моменту смерти почти наверняка уже не было. Кому и когда передал он свою реликвию оставалось только догадываться.
Это был тупик, безнадежный тупик и преодолеть его могло помочь лишь чудо. А Багдасаров в чудеса не верил. Отступить сейчас, когда до заветной цели остался лишь шаг, было вдвойне, втройне обидно. Ромка разделял отчаяние Багдасарова, но помочь ничем, увы, не мог.
Однако, история с перстнями на этом не закончилась. Развязка наступила летом следующего года. Ромке осенью предстоял уход в армию. Багдасаров с Димой Федоренко закончили практику и уехали восвояси, в маленький южный городишко. Ромка целыми днями жарился на пляже в Гидропарке, заявляясь домой только для того, чтобы переночевать. В один прекрасный день он обнаружил на зеркале в прихожей телеграмму. Она была короткой; прочитав неровно наклеенные строчки, Ромка сжался и почувствовал в груди прозрачный холодок.
«Восьмого августа открываем дорогу. Будь дома. Багдасаров».
– Восьмого августа, – пробормотал Ромка. – Август… восьмой месяц. Гм, восьмого восьмого восемьдесят восьмого – надо же, сплошные восьмерки, и день, и месяц, и год.
Ромка вздохнул, вспомнив, как уважал Багдасаров эту цифру. Все его футболки неизменно носили на спине восьмерку. Или две. И комната в общежитии была 88‑я.
Ромка еще раз вздохнул и на всякий случай вспомнил, когда родился Багдасаров. Результат заставил его вздрогнуть. Восьмого августа, около полудня! Ромка, сообразив, что Славкин друг‑неразлейвода Дима Федоренко всего на полтора часа старше, яростно зашипел и стал столь же яростно стаскивать рубашку. В проеме дверей появилась мать.
– Где тебя носит, несчастный? – не особо сердито осведомилась она. – Дома тебя не увидишь. Я начинаю забывать, как ты выглядишь…
Ромка чмокнул ее в щеку.
– Завтра целый день дома сидеть буду! – пообещал он и подумал, что дает обещание не только и не столько матери…
День провел он словно на иголках. Отоспавшись на пляже на месяц вперед, он проснулся рано, не пробило еще и семи часов. Уныло пожевав чего‑то на кухне, Ромка забрался в самый темный и самый прохладный угол своей комнаты и попробовал почитать, но в голову ничего не лезло. Мысли вновь и вновь возвращались к Багдасарову.
Значит, он все‑таки отыскал последний перстень. Гадать как он узнал о судьбе реликвии Степана Гурьева было, конечно же, бесполезно.
Отбросив книгу, Ромка стал бродить по квартире, мучительно ожидая вестей от Багдасарова. К десяти часам он едва не завыл от тоски. К двенадцати стал поминутно направляться к двери и всякий раз останавливался в прихожей. К часу он жутко проголодался, видимо от волнения, и на какое‑то время отвлекся от своего тревожного ожидания.
Багдасаров позвонил только в четыре.
– Рома?
– Да!!! Наконец‑то! Я чуть с ума не сошел! Ты нашел перстень Гурьева?
– Э‑э‑э… В общем, да.
– Где? У кого? – затараторил Ромка.
Не будем спешить, – философски хмыкнул Багдасаров. – Мы сейчас на вокзале, ты подходи к нашей общаге через полчасика. Ладушки?
– Понял! – выдохнул Ромка. – Бегу!
С треском опустив трубку на аппарат он бросился к выходу. С Подола до Севастопольской площади выходило поболее, чем полчаса. Так что бежал Ромка не зря.
Багдасаров на вокзале отнял коротко гудящую трубку от уха, глянул на нее и проворчал:
– Беги‑беги… – он повернулся к стоящему позади Диме Федоренко.
– Ну, и мы пошли…
Они отмахнулись от назойливых таксистов и зашагали в сторону «Украины», к остановке девятки.
Когда они приблизились к общежитию, в глаза сразу же бросилась приплясывающая от нетерпения фигура Ромки. Увидев их, Ромка со всех ног кинулся навстречу.
– Ну? Ну, что?
Багдасаров с Димой переглянулись и одновременно захохотали.
– Может быть, здравствуй, для начала?
Ромка смутился. После крепких рукопожатий все трое поднялись наверх, в 88‑ю.
На столе за время их отсутствия скопился толстый слой буроватой пыли. Багдасаров вытер ее газетой и водрузил на стол новенький кожаный дипломат.
– Ну, что, расскажем? – спросил он у Димы. Тот утвердительно кивнул.
Багдасаров покосился в сторону окна и начал:
– Значит так, Ромочка. Последний перстень, номер шесть – это вовсе не перстень Степана Гурьева. Тот перстень был среди тех двух, что попали к женевскому лавочнику. Либо это тот, который принес ты, подарок (хотя, какой к чертям это подарок – за деньги) твоему отцу, либо тот, что успел побывать в Болгарии. Во всяком случае, эти два перстня когда‑то принадлежали Гурьеву и Марату Мурзаеву, правда какой кому, уже вряд ли удастся узнать.
Ромка слушал, раскрыв рот. Багдасаров продолжал:
– Но мы этого даже не предполагали, считая, что перстень Гурьева в Сибири. И пошли по неверному пути. На самом же деле у нас не хватало перстня Клауса Морке, который, как мы считали, давно был у нас в руках. Найти его в который раз помог случай.
Багдасаров задумчиво провел ладонью по волосам.
– Я еще подумал, не слишком ли много случаев помогало мне в поисках? Словно вел кто‑то сквозь туман и неизвестность.
– Разве это плохо? – тихо спросил Ромка.
– Кто знает? – неопределенно отозвался Багдасаров после недолгой паузы.
– В общем, когда я вернулся из Киева домой, – возобновил он рассказ, – меня ждало письмо. От кого, думаешь?
– От женевского торговца? – храбро предположил Ромка.
Багдасаров улыбнулся и покачал головой.
– Нет. От моего сослуживца – Леокса Тита. Помнишь?
Ромка кивнул.
– Так вот. Леокс теперь живет в Таллине. Работает в порту. Этой весной он заметил на шее одного иностранного моряка цепочку, а на цепочке…
– Перстень! – догадался Ромка.
– Два перстня, – поправил Багдасаров. – Целых два!
– Как два? – опешил Ромка. – Их же семь! А получается уже восемь!
И подумал: «Снова восемь! Магическое число!»
– Вот и я так же удивился. Леокс познакомился с моряком. Его зовут Эрвин Гийс. А девичья фамилия его бабки, – Багдасаров сделал паузу, – Морке.
– Морке, – выдохнул Ромка. И повторил: – Морке.
– Да, Морке. Он служит матросом на судне, которое ходит по маршруту Антверпен – Таллин. Поэтому он часто бывает в Таллине.
– И ты помчался в Таллин, в Эстонию?
– А что оставалось делать? Мы с Димой собрались и живо уехали. Четыре дня назад Гийс, вместе со своим судном, разумеется, пришвартовался в Таллине. Мы за него взялись. Леокс еще раньше пытался уговорить его обменять или продать перстни. Но тот неожиданно уперся, заявив, что если и продаст когда‑нибудь, то только человеку, собирающему их. Я его все же уломал, хотя он упирался донельзя.
Тут‑то и началось самое интересное. Перстни Гийса значились под номерами шесть и два. Я поинтересовался – откуда они? Тот ответил, что это семейная реликвия, передающаяся по наследству – стандартный расклад, значит правда. Истории перстней Гийс не знал, но догадывался, что их несколько штук. У него возникла смутная идея сделать себе целое ожерелье. Гийс в первые часы даже пытался склонить меня к продаже моих перстней. Боже, как я с ним намучался, пока уболтал!
В общем, теперь у меня было восемь перстней, среди них два вторых. Я обратился к одному старому искушенному ювелиру, и оказалось, что… – Багдасаров вдруг замолчал.
– Что? – не выдержал Ромка.
– Что перстень Яна Вылчека, присланный мне из Польши – поддельный.
Ромка ошарашенно фыркнул, всем своим видом показывая: «Вот это да!»
– Да, подделка. И подделка настолько искусная, что внешне их практически не отличить, все подогнано до микрона. А различаются они вот чем: настоящие перстни изготовлены из сложнейшего сплава, который и в наше‑то время получить непросто, а тогда и вовсе невозможно…
– Когда – тогда? – перебил Ромка.
– В середине восемнадцатого века. Когда сработали поддельный перстень, – ответил Багдасаров. – Видишь ли, он изготовлен знаменитым ювелиром‑фальшивомонетчиком Уильямом Кроу, настолько искусным, что вскоре подделанные им драгоценности стали цениться не дешевле, чем настоящие, чем оригиналы. Так что этот перстень тоже солидная редкость.
– А поляки тебе его так, за здорово живешь, отослали? – ухмыльнулся Ромка.
– Выходит так, – пожал плечами Багдасаров. – Но вернемся к нашим баранам… Так вот, в сплаве поддельного перстня начисто отсутствует иридий, в настоящих же перстнях и металле оправы замка иридия довольно много. И камень: в настоящих перстнях, ну и замке, конечно, какой‑то необычный минерал со странной кристаллической структурой, редкими примесями и анизотропными свойствами. В подделке – самый заурядный александрит, правда до неправдоподобия похожий на этот самый минерал.
– Вот она, подделка, – Багдасаров протянул Ромке перстень, на первый взгляд ничем не отличающийся от остальных. – И вновь нам остается только гадать кому и зачем понадобилось подделывать такой перстень.
– Чем дальше заходит эта история, тем больше в ней темных мест, – заметил до сих пор упорно молчавший Дима. Ромка никогда не понимал говорит ли он серьезно или шутит. Не понял и в этот раз.
Багдасаров тем временем открыл дипломат и поставил на стол завернутый в хрустящий целлофан замок и коробку с перстнями. Теперь все семь ее ячеек были заняты.
Освободив замок от упаковки, Слава сказал:
– Пожалуй, самое время вставить ключ в замок…
Они неторопливо соединили перстни в нужном порядке. Толстая составная трубка, в которую превратились семь перстней, приятно утяжеляла руку. Все трое по очереди подержали ее в ладонях. Потом Багдасаров перевернул ее камнями вниз и решительно вставил в замок.
Трубка уверенно встала на место, тихо щелкнув.
Минута тянулась за минутой, в комнате повисло напряженное молчание. Они ждали, но ничего не происходило.
Наконец Ромка не выдержал:
– Где же дорога?
Его вопрос прозвучал на удивление жалобно.
– Я ничего не вижу…
Багдасаров внимательно взглянул на Ромку и отрешенно прошептал:
– Дорогу не обязательно видеть. По ней нужно просто идти. Где‑то я это читал…
Шаг к столу они сделали одновременно, к столу, где покоился вставленный в замок ключ.
– Откуда я знаю? – сердито сказал Багдасаров, словно огрызнулся. – Не сработала, и все.
Ромка требовательно таращился на него и отставать не собирался. Перстни уже рассовали по ячейкам, замок, завернутый в замшу и целлофан, остался в центре пыльного стола.
– Может, мы не учли чего‑нибудь. Не выполнили некое условие. Или, наоборот, сделали что‑нибудь лишнее. Или выбрали неудачное время. Да мало ли? Что мы в сущности знаем? Почти ничего – собери ключ и вставь в замок. А вдруг это нужно делать лишь в полночь с четверга на пятницу, убив предварительно летучую мышь и сориентировав замок по компасу? Да чтобы в радиусе десяти метров не было ничего железного? А?
– Ерунда, – отрезал Дима.
Ромку распирала досада.
– Ерунда, конечно, – уныло согласился Багдасаров. – Но ведь не сработала эта штуковина?
Федоренко поморщился.
– Погоди, Слава, не пыли. Во‑первых, с чего ты взял, что не сработала? Вдруг это мы, олухи, попросту ничего не рассмотрели? Думал над этим?
Багдасаров сел на диван.
– Иносказание? – неуверенно предположил он.
– Необязательно, хотя и не исключено.
– А что еще? Не отпирайся, старший, я вижу, что у тебя есть теория.
Багдасаров оттаял и вновь превратился в прежнего Багдасарова – пытливого, цепкого, расчетливого и спокойного. Ромке, как всегда, досталась роль слушателя.
Дима помедлил, словно взвешивал в последний раз свои мысли и доводы.
– Ты не задумывался, почему практически все восточные философские системы так или иначе называются «Путь»? Путь длинного кулака, путь дракона, звенящий путь? Даже каратэ – это «Путь пустой руки», а не просто «пустая рука», как все привыкли переводить. Каратэ‑до!
– Своеобразный метод самоуглубления? – вдумался Багдасаров, подхватив мысль и развивая ее. – А что? Сколько мы документов переворошили, сколько информации впитали и перелопатили… Это ведь тоже способ самосовершенствования, путь к себе, грубо говоря. Хм, забавно!
– Другой вариант, – продолжил Дима. – Экзамен. Дорога открывается только со второго раза. Или с третьего. Цель – проверить, насколько ты в ней нуждаешься. Если один раз попробовал и охладел от неудачи – гуляй, такие не требуются. А если ищешь, пробуешь снова и снова…
– Да ты просто кладезь мудрости, – усмехнулся Багдасаров. – Только у тебя чересчур уж… астральный подход.
– Предложи материальный, – парировал Дима.
– Я уже предлагал: невыполнение какого‑либо условия‑фактора.
Дима покивал.
– Знаешь, – досадливо сказал Багдасаров, – поспешили мы с тобой в Киев. Зря не стали копаться в дневниках Филиппа‑ключника. Откуда у него такое странное прозвище?
Федоренко пожал плечами:
– Еще не поздно!
Багдасаров вздохнул и глянул на Ромку.
– Вот так‑то, Ромочка!
Улыбка его была азартной и чуть‑чуть грустной. Ромка улыбнулся в ответ.
– Знаете, ребята… Мне кажется, вы уже давным‑давно в дороге. Один я на обочине застрял. Возьмите меня с собой, а?
– То есть? – не понял Дима.
– Можно с вами в архив? Ни разу ведь не был. Авось, помогу что‑нибудь раскопать.
– Эк хватил! – покачал головой Славик и обратился к Диме: – Ну, что, берем его?
– Но учти, – честно предупредил Федоренко, – архив Филиппа в Ярославле, а куда нас потом занесет…
– Ну и ладно, – не смутился Ромка. – Дорога есть дорога!
– Вот и отлично.
Багдасаров любовно уложил футляр с перстнями и замок в дипломат и направился к выходу. Только теперь Ромка вдруг увидел на внутренней стороне двери полустертую надпись: «Via est vita» – гласила она. – «Дорога – это жизнь.»
И Ромка понял, что согласен.

Пелена

Бойт ждал пятницы с отчаянием – ночь на субботу была первой ночью полнолуния. Значит, опять начнется… Боль во всем теле, приблизительно с полуночи. И слухи, слухи, ползущие по городку: «Вы слыхали? У Фарлингов сын пропал. И сарай сломан, а забор и вовсе в щепы…» «А следы, следы? Кто может оставлять такие следы на земле?» «Кто?» Потом, конечно, найдутся обезображенные останки молодого Фарлинга, жители торопливо попрячутся по домам, запирая двери и ставни, потому что покрасневшее солнце нырнет за горизонт и сразу же навалятся липкие июньские сумерки, а за ними – вторая ночь полнолуния.
Бойт удрученно вздохнул. Все началось недавно – это полнолуние всего третье. И все же… Уже четырежды находили истерзанные останки жителей Армидейла, неосторожно покинувших свои дома ночью. Несколько раз к утру оказывались полуразрушенными деревянные строения.
Городок погрузился в оцепенение. Обитатели отсиживались за мощными стенами старых каменных домов, понимая, что оборотень – кто‑то из местных. Армидейл – такая глушь, что за ночь добраться от ближайшего селения можно разве что на самолете, а самолеты сохранились только в столице и, говорят, давно уже не летают. Горы и лес окружили городок с трех сторон, единственная дорога убегала на юг, где далеко‑далеко, в неделе пути, лежит такой же замшелый городишко Гриборг.
Бойт торопливо шагал по улице, обдумывая то, что пришло в голову сегодня утром. Соседи безмолвно кивали ему – Бойт здоровался и сразу же опускал взгляд. Он боялся, как и все в Армидейле.
Правда, никто не мог узнать, что боится он совсем не того, что остальные. Самое парадоксальное – больше всех боялся именно Бойт. Остальные боялись только оборотня. Бойт боялся всего – себя, сограждан. Боялся, что его разоблачат. Боялся неминуемой и неотвратимой расправы. Как ужасно терзаться страхом, которому виновник – ты сам! И ведь поделать ничего нельзя.
Бойт от бессилия зажмурился и до боли сжал кулаки.
Дом у него был старый и крепкий. Будь оборотнем кто другой, Бойт чувствовал бы себя вполне в безопасности за его массивными стенами.
Дверь глухо хлопнула, закрываясь. Бойт замер на пороге комнаты. Итак… Получится ли?
Лан неслышно подошел к сестре и положил руки ей на плечи. Васта испуганно вскрикнула, отшатнулась прочь. В глазах ее сверкнул ужас. Лан смутился.
– Прости… Я не хотел тебя испугать…
Сестра всхлипнула, опускаясь на табурет.
– Господи… Сколько это будет продолжаться?
– Прости, Васта. Мне кажется, я кое‑что придумал.
Васта горько усмехнулась:
– Что ты мог придумать? Кто может справиться с этой тварью?
Лан не успел ответить – в наружную дверь постучали. Почти одновременно часы пробили десять вечера.
– Не открывай! – прошептала Васта, судорожно вцепившись брату в локоть. – Это ОН!
«Рано еще, до полуночи далеко…» – подумал Лан и вышел в сени. Васта не отпускала его руки.
– Не открывай!!!
В дверь опять постучали. Удары гулко отдавались во всем доме.
Лан взял свободной рукой разрядник, всегда висевший на крайнем крючке вешалки, и громко спросил:
– Кто там?
Снаружи донеслось:
– Лан! Открой! Это мы – Ари и Веселый. Открой, пожалуйста!
Васта вздрогнула и крепко сжала брату ладонь: Ари был ее женихом.
– Что вы, черт возьми, делаете во дворе в такой час?
– Лан, у нас в спальне кто‑то окно вышиб. В дом теперь может влезть кто угодно. Открой, пожалуйста! Нам негде укрыться. Эй, слышишь?
Лан колебался.
– Почем мне знать, вы это, или только притворяетесь?
– Лан, прошу тебя, мы уже десять минут торчим на улице беззащитными…
– Ари, – перебила Васта, скажи, как ты меня называешь? Только ты? Как?
Из‑за двери сразу же послышалось:
– Шао!
– Это он! – сказала Васта брату. – Никто не может этого знать.
Лан отступил и отодвинул тяжелый засов. В сени поспешно ввалились двое – Ари и его закадычный дружок, имени которого никто не помнил. Звали его просто «Веселый».
В открытую дверь на миг заглянул желтый кругляш полной луны. Лан защелкал замками.
– Черти бы вас побрали! Шляетесь в такое время… – проворчал он, вешая разрядник на место.
Веселый сегодня выглядел не особенно веселым. Ари перестал обниматься с Вастой и повернулся к Лану.
– По‑правде говоря, дом у нас в полном порядке, Лан. Просто я придумал, как изловить это отродье, – сказал он.
Лан покачал головой:
– Ты идиот, Ари. Я бы ни за что не вышел на улицу в потемках.
– Надо же что‑нибудь делать, – пожал плечами Ари и усадил Васту в кресло. Лан вздохнул, вопросительно качнув головой:
– Ну, выкладывай, что ты там придумал.
Звезды поблекли, темнота расползлась, уступая место рассвету. Бойт дернулся и пришел в себя. Все тело ломило и жгло, словно его долго топтали в кислотной луже.
Он огляделся. Городок виднелся в полумиле слева. Бойт вскочил, превозмогая боль, и побежал туда, торопясь скрыться, пока окончательно не рассвело. Бежал он по знакомому следу – двойной цепочке четких глубоких отпечатков, внушающих подсознательное смутное беспокойство.
Значит, ничего не вышло. Вчерашняя выдумка не остановила его.
На околице Бойт свернул со следа и задами пробрался к своему дому. Дверь болталась на легком ветру, распахнутая настежь. Он вошел в комнату и уставился на груду битого кирпича вперемешку со штукатуркой.
Вчера он снял люстру, привязал к крюку в потолке крепкую капроновую веревку с петлей на конце. Еще одной веревкой обвязал массивную чугунную печь. Около полуночи встал на табурет, одну петлю захлестнул на ногах, другую на запястьях. Завалился набок, взвыв от боли в вывернутых плечах, и повис, растянутый между потолком и печью, абсолютно беспомощный. Это было вчера вечером. Больше он ничего не помнил.
Бойт угрюмо поднял глаза. Крюк был вырван с мясом. На потолке остался безобразный кратер метрового диаметра. Сам крюк с креплением валялся посреди комнаты. Шнур, привязанный к печи, был просто оборван и пестрой змеей свился в углу.
Бойт судорожно сглотнул и обессиленно повалился на кровать. Боль медленно отступала. «А ведь сегодня нужно еще что‑нибудь придумать», – мелькнула вялая мысль.
Армидейл тем временем оживал. Вот хлопнули отворяемые ставни, вот показалось помятое, тронутое ночным страхом и бессонницей, лицо.
Спустя час Бойт встал и начал собираться на работу. Работал он единственным продавцом в крошечном магазинчике и обычно целый день механически принимал деньги, отпускал покупки, а сам думал все время о своем.
Бойт запер дом и побрел вверх по улочке к магазину. Сегодня должен был заявится хозяин и привезти партию товаров, ну и, разумеется, устроить Бойту обычный разнос, после которого все пойдет как прежде.
Жители Армидейла торопливо кивали друг другу и спешили поскорее разойтись. Бойт вел себя точно так же.
У дома Ридли Ньюмена стояла группа прохожих. С двух сторон дом был основательно разворочен – стены рухнули и развалились по кирпичику, крыша перекосилась и просела почти до земли. С чердака только что сняли насмерть перепуганного сына Ридли; самого хозяина и его жены нигде не было видно. И следы, следы, знакомые жуткие следы кругом… Бойт вздрогнул и быстро зашагал прочь.
Лан вернулся через час. Ари и Веселый побросали лопаты и выбрались наверх.
– На этот раз Ридли Ньюмен с женой, – глухо сообщил Лан. – Вдребезги, в пыль…
– А мальчишка? – спросила Васта. Она стояла в дверях, опираясь ладонью о косяк, и смотрела на Лана.
– Живой, но похоже лишился рассудка.
Ари скрипнул зубами и прыгнул в яму, на лету подхватив лопату.
– Давайте! Времени не так много.
Втроем дело у них пошло споро. Яма быстро углублялась.
Около двух Васта заявила, что всем давно пора передохнуть и подкрепиться. Сели за стол. Васта до сих пор слабо представляла себе, что же задумали парни.
– У меня такое впечатление, – объяснял ей Ари и одновременно рассуждал вслух, – что оборотень двигается не быстрее нас. Все его жертвы и не пытались бежать – они погибли, парализованные страхом. Обычно он нападает на не слишком прочные дома и ломает их. Дверь, окно, и все – обыватель уже вопит от страха. Кто попадается во дворе – рвет на части, или давит, словно грузовик. Вспомните первые убийства – след оборотня везде был коротким. Это значит, что догонять жертву ему не приходилось. А вот Веселый месяц назад попался ему на дороге, но удрал. Побежал и оторвался уже через минуту.
– Ты видел оборотня? – изумился Лан.
Веселый угрюмо кивнул.
– Да.
Васта схватилась за виски:
– Господи…
Лан чужим голосом спросил:
– И… какой он?
Веселый помедлил и сказал с интонациями пророка:
– Я не хочу никого пугать. Но если мы его не перехитрим, он убьет нас всех.
Все притихли. Потом Ари завершил:
– В общем, Васта, хоть оборотень и становится гораздо сильнее в ночном обличье, в скорости он вовсе не прибавляет. Мы хотим замаскировать нашу яму, заманить его туда и убить.
Васта покачала головой:
– Неужели это так просто?
Ари встал.
– Нет. Но мы попытаемся. Если не трусить и все рассчитать… – он обратился к Лану, – пошли! Лучше, чтобы яму никто не видел.
Вскоре западня была готова. Ари обозначил ее границы неприметными вешками.
Двор Лана с улицы почти не просматривался: высокая живая изгородь ощетинилась короткими шипами и сплошной пеленой мелких зеленых листьев образовывала настоящую стену. Яму выкопали посреди двора; дальнюю ее сторону прикрывал дом; ближнюю – изгородь. Справа был крепкий каменный сарай, слева – дорожка от калитки к дому.
Веселый влез на столб у калитки и прикручивал проволокой мощный прожектор. Ари и так, и эдак приглядывался к западне, доводя маскировку до совершенства. Лан за домом разбрасывал вынутую землю, потом ему стал помогать Веселый. Скоро участок стал выглядеть просто вскопанным.
Только после этого они собрались в доме. Васта привычно проверила запоры на окнах.
Вечерело. На голубом еще небе отчетливо виднелся бледный диск полной луны.
Васта взглянула на Веселого и без выражения спросила:
– Думаешь, твой прожектор поможет?
Тот неопределенно пожал плечами:
– Все же лучше, чем столкнуться с ним при свете одной лишь луны.
– Так он вам туда и свалится.
Веселый только усмехнулся.
Смеркалось быстро. Васта хотела уже закрыть ставни, но Лан ее остановил.
– Иди‑ка ты в свою комнату, сестра, запрись, и постарайся уснуть. Ты нам будешь только мешать, – голос у брата был непривычно ломкий. Васта просто не смогла не подчиниться, хотя перспектива остаться в одиночестве в темной комнате отнюдь не радовала ее. Ари обнял ее и отвел в спальню. Ключ дважды провернулся в замке.
И они стали ждать. Часы пробили десять, потом одиннадцать. За окнами было тихо, только шелестела листва на ветру. Прожектор на столбе ярко освещал двор и часть улицы, и от этого липкий полумрак за пределами светлого круга казался еще более зловещим и непроницаемым.
В полночь они открыли дверь, застыли на крыльце.
Армидейл глядел в ночь редкими огоньками. Темные туши домов выстроились вдоль едва освещенных фонарями улиц. Гнетущий лунный свет скупо разливался вокруг.
– Черт побери! – прошептал Ари. – Поди угадай, откуда он явится!
Веселый на ватных ногах проковылял по дорожке и вышел на улицу. Постоял посреди пустынной дороги – нелепый, жалкий и одинокий. Крикнул срывающимся голосом:
– Эй! Где ты? Иди сюда!
Лан ткнулся в плечо Ари:
– Ну почему мы такие беспомощные в этой пелене?
Веселый все переминался с ноги на ногу посреди освещенного пространства, вертел головой – озирался. Так прошло минут двадцать.
Вдруг Веселый подобрался и бочком, бочком юркнул в калитку; взбежал на крыльцо. Лан сжал разрядник, до рези в глазах вглядываясь в обманчивый полумрак. Но ничего не происходило, все осталось так же зыбко, тихо и неподвижно. Веселого трясло. Он прошептал:
– Я больше не могу…
Ари зло сплюнул.
– Так мы ничего не добьемся.
А ночь раскинула крылья, поглотив и Армидейл, и горы, и полмира, и драгоценным бриллиантом сияла в небе над ними полная луна.
Они вернулись в дом, пытаясь что‑нибудь придумать; у двери все время находился кто‑то один. Позже к ним присоединилась Васта, издерганная и усталая.
А перед рассветом ночную тишину вспорол отдаленный рев и полный отчаяния и безысходности пронзительный крик. Все четверо мигом оказались на крыльце, напряженно уставившись в темноту; Лан судорожно держался за разрядник, внешне совсем маленький и безобидный. Васта прижалась к Ари.
Оборотень чинил расправу кварталах в пяти от них. Крики оборвались почти сразу, а густой утробный рев еще долго сотрясал теплый июньский воздух. Луна села час назад, там было темно, как в преисподней. Каждый понимал, что бежать на помощь уже поздно.
Потом начало светать и они заснули кто где сидел, разбитые и утомленные нервной ночью, забыв даже закрыть дверь.
Лан очнулся, когда часы в комнате пробили пять вечера. Не проснулся, а именно очнулся, ибо то безграничное и бездонное забытье, куда он провалился, сном назвать было трудно.
Ари с Веселым сидели на крыльце, вполголоса переговариваясь, Васта еще спала. Лан с хрустом потянулся и побрел к зеркалу. Заснул и очнулся он с одной и той же мыслью: как приманить оборотня к дому? Не устраивать же вечеринку на крыльце…
Стоп! А почему бы и нет?
Лан круто развернулся и вышел к Ари с Веселым. Те сразу заметили оживление на его лице.
– Ты как будто что‑то придумал?
– Кажется, да!
Кого настиг оборотень прошлой ночью они в тот день так и не узнали. А когда стало темнеть, недоумевающие соседи могли видеть ярко освещенное крыльцо в доме Лана, накрытый на четверых стол и веселящуюся компанию. Далеко окрест разносился звон гитары и сдержанный смех. Среди столовых приборов как бы случайно лежал разрядник.
Веселый последние два часа перед темнотой провел в импровизированной химической лаборатории. Теперь он вертел в ладонях два стеклянных пузырька с вязкой жидкостью цвета серебра.
«Гуляли» почти до утра. Но оборотень так и не появился. Эту ночь его вообще никто не видел и не слышал – первая ночь без жертв. Армидейл не знал, что делать – вздохнуть свободно или бояться еще сильнее. На дом Лана смотрели с подозрением: не они ли? Ведь никто не пострадал…
Напрасно ждали его и следующей ночью. Нервы Лана и его сообщников натянулись до предела. Шла последняя ночь полнолуния.
На закате Ари с Веселым решили обойти дом. Просто так, без какого‑либо умысла. И на разбросанной два дня назад земле наткнулись на знакомые зловещие следы.
Лан сидел на крыльце и чистил разрядник, на который почему‑то очень надеялся. Когда из‑за угла пулей вылетел Ари с перекошенным лицом, Лан непроизвольно вздрогнул и вскинул оружие.
– Лан! Он все‑таки был здесь! Последние две ночи выжидал за домом!
Потом они все вместе ходили осматривать следы и сломанный забор. Веселый хмурился, Ари все ждал, что же скажет Лан. А тот не спешил.
– Ну, что? – не выдержал Ари, – кажется, мы теперь знаем, откуда его ждать!
Лан не ответил. Он тоже об этом подумал. Если оборотень опять придет и решит напасть, значит он выйдет к крыльцу слева, между домом и сараем, и если убегать с крыльца по дорожке, оборотень, преследуя их, неминуемо попадет в западню.
Но сейчас Лана волновало не это. Во‑первых, как тварь смогла бесшумно сломать забор и подобраться к дому? Так, что даже они, ждущие и настороженные ничего не заподозрили? И почему, черт возьми, он две ночи выжидал? Что его удерживало?
Лан терялся в догадках. Все разрешить могла только ночь. Последняя ночь полнолуния.
И она пришла, затянув городок зыбкой неясной пеленой; разбросала по угольному бархату неба колючие светляки далеких звезд; и глянула на мир круглым немигающим глазом полной Луны!
Прошла полночь. Шумная компания во дворе Лана на фоне вымершего городка казалась несколько неестественной. Но у них не осталось выбора. Они должны были победить.
Спиной к щели между домом и сараем сидел только Ари. Лан с Веселым не спускали с нее глаз. Васта уже дважды ходила в спальню и украдкой глядела в окно, пытаясь увидеть выжидающего за домом оборотня.
Ветер запутался в листве серебристых тополей, слегка колыхая их стройные кроны, но шелест заглушала музыка.
Васта в третий раз пошла взглянуть в окно. Вот тут‑то все и началось.
Оборвалась на полуслове песня, погас на столбе прожектор. И, кромсая на части ночную тишь, в воздухе завис громкий рев, перекрывая крик, одновременно вырвавшийся из трех мужских глоток. Васта закричала секундой позже.
Оборотень напал совсем не с той стороны, откуда его ожидали. Он проломил ограду соседского двора справа от крыльца и оказался на дорожке, ведущей к воротам. Ни Ари, ни Лан, ни Веселый не успели ничего заметить; сообразили только: «Началось!» Перед глазами плыли цветные пятна. Лан рефлекторно вскинул разрядник и наудачу выпалил. В свете короткой вспышки они увидели массивное приземистое тело к каких‑то двух‑трех шагах от себя. Лан попал, динамический удар отшвырнул оборотня от ступенек, воздух сотряс новый злобный рев.
Секундой позже опомнилась Васта и метнулась к пускателю аварийного дизеля. В темноте прихожей она зацепилась за кресло, налетела на стеллаж с книгами. На счастье, палец ее угодил прямо на кнопку и грохот просыпавшихся книг заглушил вой генератора. Над крыльцом как раз вовремя вспыхнула тусклая пыльная лампочка.
Оборотень вновь лез по ступеням, дыра в широком боку быстро затягивалась. В неверном колеблющемся свете он казался огромным, хотя не самом деле был даже ниже малыша‑Веселого.
Ари опрокинул на тварь сервированный стол и перемахнул через перила. Разрядник Лана плюнул плазмой еще раз, однако оборотень заращивал раны прямо на глазах. Его лишь отбросило к стене дома. Веселый, пригнувшись, пересекал двор. Лан выстрелил еще дважды и швырнул бесполезный разрядник, целясь оборотню в глаза. Ари жался к стене: оборотень загнал его в угол, где крыльцо примыкало к дому, и не подмял до сих пор только потому, что его отвлекал Лан своей стрельбой. Стараясь использовать оставшиеся секунды, Ари попытался вскарабкаться на крыльцо, но оборотень успел сцапать его сзади. Ари подтянулся на руках, перевалился через перила, и, оглянувшись, осознал, что у него больше нет левой ноги. Боли не было – его переполняло только отчаяние и ненависть.
Лан с Веселым подкрались, пока оборотень драл Ари, и обрушили на него тяжеленную дубовую колодину. Тот развернулся, мотнул могучей лапой – Лана отбросило через весь двор к калитке. Веселый увернулся и бросился наутек. Оборотень рыкнул и в два скачка нагнал его. Веселый вдруг споткнулся и упал.
В этой суматохе никто не заметил, как Васта выпрыгнула в боковое окно и скользнула за сарай, к задней двери.
Лан у калитки пытался подняться, но не мог – все время падал. Веселый еще раз увернулся от страшной лапы и, наконец, вскочил. Оборотень приготовился на него ринуться, однако не успел.
Из сарая с пронзительным воплем, от которого вздрогнул даже оборотень, показалась Васта. Ее светлая фигурка явственно выделялась на фоне темной стены.
– Сюда! Иди сюда, тварь!
На секунду их взгляды встретились. Оборотень замер, повернувшись к ней. А потом стал медленно приближаться.
Веселый метнулся на крыльцо, где выронил свои пузырьки. Их подал ему Ари.
С громким хрустом настил над ямой проломился, оборотень, тяжело осев на левый бок, провалился в западню. Лапы скользнули по краю ямы, но зацепиться было не за что. Оборотень попался.
Над городком раскатился злобный, но бессильный уже рев. Веселый, став на краю западни, с силой метнул вниз оба пузырька. Они с легким хлопком разлетелись на мелкие стеклянные брызги от удара о закаленную сталь. Над ямой сразу же заклубился густой белесый дым.
Васта охнула и опустилась на землю у стены сарая, Лан чертыхался и умолял помочь ему подняться. Ари молча наблюдал с крыльца за развязкой. Веселый первым делом сходил к электрощиту, а Вастой занялся только когда вспыхнул прожектор, свет в доме, и совершенно не к месту заиграла музыка.
А оборотень тем временем быстро ржавел в западне.
Веселый больше не спешил. Отвел слегка пришедшую в себя Васту в дом, взял отвертку и щуп, кое‑как вогнал в пристойный режим сплющенный гирофиз Лана, а потом они уже вдвоем осмотрели Ари. Сам он не пострадал, а вот оторванная нога, помятая и погнутая оборотнем, годилась разве что в утиль. Пришлось усадить Ари в кресло и совсем отмонтировать ему бесполезный обрубок – новую ногу ему прикрепят днем, в мастерской Бена.
Только после этого Лан с Веселым подошли к яме. Оборотень, рыжий от ржавчины, неподвижно валялся на дне. Лан втянул в голову в плечи.
– Дьявольщина! Вот он уже и не опасен, а все равно жутко, правда?
Веселый кивнул.
– Что у тебя было в бутылочках? Какой‑то катализатор?
– Угу, – нехотя промычал Веселый. – Рапид‑окислитель.
Они собрались было отойти, но тут оборотень всхрапнул, дернулся, могучие лапы вдруг с ужасающим скрежетом разложились на восемь сегментов, шипастые гусеницы обвисли, ковш впереди стал стремительно выгибаться, принимая очертания передней панели обычной серийной модели. С хрустом становились на места сочленения, перемонтировались отдельные узлы, и через несколько минут на дне ловушки лежал такой же робот, как и Лан с Веселым, только насквозь проржавевший.
– Бойт! – узнал его Веселый. – Подумать только, Бойт! Этот жалкий продавец, тихоня и неудачник!
– Да‑а… – протянул Лан. – Так и запишем: серийный кибер‑продавец 2А‑JR, образца 7226 года, бульдозер‑роборотень.
Васта собирала на крыльце разбросанный сервиз – разрисованные цветочками мини‑аккумуляторы.
– Васта! – окликнул ее Лан. – Знаешь, кто это? Бойт, продавец из магазина.
Но Васта только тихонько всхлипывала.

Перестарки
Рассказ по мотивам

«Тирьямпампация, – пробормотал Кондратьев.»
А. и Б. Стругацкие. Полдень, XXII век.

Маврин, конечно же, надулся. Умеет он дуться – лицо сразу делается до невозможности презрительным, уголки рта опускаются, взгляд становится надменным. Сквозь прищур. Выстрел, не взгляд.
Капитан терпеливо вздохнул.
– Ну хорошо. Что ты предлагаешь?
– Ответить! – Маврин даже удивился. Словно бы говоря: «А что тут еще можно предложить?»
Капитан усмехнулся. Ответить! Можно подумать, у них энергии – пруд пруди. Или он сначала замедлиться предлагает?
Связь с Землей они утратили шесть лет назад. То есть, теоретически, они могли получить сигнал с Земли, теоретически могли даже отправить ответный… но после этого «Форвард» вряд ли бы сумел завершить очередную пульсацию. Завис бы навеки неизвестно где, в душной щели между нормальным пространством и… пространством ненормальным. Нелинейным. В общем, застрял бы, как монетка за подкладкой.
– Ладно…
Капитан и еще раз переспросил. На всякий случай:
– Тебе точно не померещилось?
Маврин опять надулся, но теперь капитан не обратил на это внимания.
– И за аппаратуру ты ручаешься?
– Ручаюсь. Как за себя.
Капитан фыркнул. Это звучало слишком двузначно: либо Маврин правдив до конца, либо свихнулся на пару со своим хваленым фар‑спикером.
– Пошли, поглядим… Кстати, сигнал дешифруется?
– Не знаю. По‑моему, он вообще не шифрован. Кто‑то шпарит открытым текстом – в записи, скорее всего. На фар только самое начало прорывается, я прослушал, и сразу сюда.
Капитан уже более‑менее отошел от экстренного пробуждения. Он натянул синий комбинезон, морщась, выпил стакан какой‑то дрянной микстуры, поднесенный услужливым диагностером, пошел вслед за Мавриным. В рубку.
Как всегда после пробуждения зверски хотелось есть. По коже бродили стада мурашек с иголочками вместо лапок, и капитан то и дело массировал затекшие мышцы рук и торса. До которых был в состоянии дотянуться. Очень хотелось – не меньше, чем есть – помассировать и ноги тоже – но не на ходу же? А останавливаться капитану не хотелось вовсе – Маврин опять, наверное, надуется. Нервный он стал какой‑то…
«Все мы стали нервные, – подумал капитан. – Все. Черт бы побрал этот Космос! Зачем он такой безграничный? Летим к одной из самых близких звезд, давно летим, двадцать лет уже, и только‑только подползаем к середине пути. Или к четверти, если обратный путь тоже считать…»
Маврин что‑то говорил, оживленно жестикулируя, оборачивался, заглядывал в глаза капитану, и капитан машинально кивал, поддакивал, шевелил бровями, когда было нужно, но думал совсем не о выходках фар‑спикера. Думал он обо всем сразу – и ни о чем конкретно.
«Нервные. Станешь тут нервным – „Форвард“ прет сквозь пространство, а на экранах ничего не меняется. Ни‑че‑го. То есть, ничего и не должно меняться, и все это прекрасно знают. Но что‑то внутри протестует. Вот, проснешься к очередной смене – и первым делом на обзорники в галерее. Жадно, словно от этого что‑нибудь зависит. И наблюдаешь ту же картину, ту же паутинистую сеть звезд, рисунок которой успел заучить еще на поза‑позапрошлом дежурстве. Только алая точка на диаграммере смещается дальше от условного знака Солнца. Единственная перемена в рубке…»
– …не может быть и эхом, потому что ближайшее скопление… – вещал Маврин, и капитан согласно кивал. Солидно так кивал, по‑капитански, и глаза Маврина теперь становились занчительными и даже чуть‑чуть торжественными. Маврин любил, когда его хвалили. А, впрочем, кто этого не любит?
Двадцать лет. С лишним. Восьмая звездная стартовала, и ушла к Сальсапарелле – в долгий, почти нескончаемый путь сквозь световые годы – и, увы! – сквозь годы обычные. На Земле прошло уже больше семидесяти. Три поколения, черт побери! Три поколения успело смениться! А они только полпути к Сальсапарелле одолели.
Может быть, правы те, кто считал звездные экспедиции преждевременными? Кто считал их трагическими шагами в бездну? Самарин, например.
Тогда, двадцать лет назад… хотя нет, не двадцать. Меньше – ведь большую часть времени капитан и остальные из экипажа «Форварда» провели в гиперсне. Но иногда капитану казалось, что он действительно постарел на двадцать лет. И – соответственно – стал смотреть на многие вещи немного иначе. Тогда, перед стартом, он презирал всех, кто высказывался против звездных. Считал их перестраховщиками и где‑то трусами. И лицо, наверное, при этом у капитана делалось совсем как у Маврина, когда тот недоволен.
Капитан вздохнул. Маврин осекся на полуслове, вопросительно заглянул капитану в глаза. Нескончаемый коридор вел в головную часть «Форварда» – коридор длиною в полтора километра.
– Может быть, стоило взять велосипеды? – озабоченно справился Маврин. – А?
– Ничего‑ничего, – капитан бодро расправил плечи. – Пройтись после сна даже полезно. Сам, что ли не знаешь?
Маврин смолчал, но взгляд у него теперь сделался подозрительный. Наверное, он воображал, что капитан не умеет читать его взгляды. Хотя, Маврин, скорее всего, так же научился читать чужие взгляды…
Восемь человек в огромном корабле. Восьмая звездная. Они изучили друг друга, как узники‑соседи по камере, приговоренные к пожизненому заключению.
Полтора километра от жилого блока до рубки. Это еще что – от жилого до реакторного кольца – шесть. Шесть километров. И еще столько же от кольца до дюз, но там коридора, естественно, нет. Там длинные сужающиеся трубы векторных ускорителей и пузатые нашлепки инжекторов на каждой трубе. Людям за реакторным кольцом нечего делать – да и не выживет там человек. Скафандр высшей защиты превратится там в излучение в миллионные доли секунды. Но все же чуть позже, чем человек внутри скафандра. За дюзами оставались обширные области искореженного, изломанного пространства, и никто, даже физики, не могли внятно представить что там, во‑первых, творится, и когда, во‑вторых, возмущения сгладятся и пространство придет в норму. А уж почему все это происходит… это вообще вопрос отдельный.
Впереди вставала овальная переборка с овальной же створкой шлюза. Маврин подошел к створке первым, откинул панель и бодро настучал код. Створка медленно провалилась внутрь, освобождая проход. Едва она закрылась, как ожила другая створка, напротив.
Кольцевая галерея, опоясывающая рубку, имела прозрачные стены. То есть, строго говоря, стены были непрозрачные – просто внутренняя поверхность стен представляла собой сплошной панорамный экран. И изнутри галерея выглядела как гигантский прозрачный бублик, зависший между звезд.
Капитана всегда раздражало, что на части экрана, обращенной к корме, где полагалось быть коридору и могучим тягам‑станинам, телу «Форварда», беззаботно сияли звезды. В том числе родное наше солнышко. Отчего‑то все время казалось, что рубка оторвалась от корабля и летит себе не пойми куда, в межзвездную пустоту, не в силах ни замедлиться, ни ускориться, ни даже сманеврировать.
Какой психолог это просмотрел? Его бы сюда, да после шестимесячного дежурства… В голос бы взвыл!
Едва миновали еще один шлюз, из галереи в рубку, капитан свернул налево. В сортир. Организм просыпался после долгой спячки. Маврин тактично покосился, и ушел собственно в рубку, где сразу же уселся у пульта фар‑спикера.
Капитан вернулся спустя несколько минут.
– Вот! Вот! Глядите сами! – заорал Маврин, едва капитан вошел в круглый, как монета, зал. Мозг «Форварда», если угодно. Самое главное помещение на звездолете.
Но капитан первым делом взглянул, конечно, на диаграммер. Алая точка сместилась, но не так далеко, как он ожидал. Конечно, ведь разбудили его раньше, чем предполагалось…
На рисунок звезд капитан взглянул еще в галерее. На знакомые до отвращения очертания созвездий.
– Глядите! Опять принимает! – не унимался Маврин.
Приемник фар‑спикера мигал глазком индикатора. Он действительно что‑то умудрялся выловить из окружающего эфира. Немного – всего шестьдесят четыре символа. Шестьдесят четыре байта. Одну‑единственную строку. Остальное обрезал странный и неразгаданный пока закон фар‑связи в режимах пульсации.

форвард прекратите пульсацию экстренно объяснения после земля

Шестьдесят один символ, и три пустых в конце.
Капитан тупо глядел на монитор. До сих пор он не мог поверить, до сих пор надеялся, что все как‑нибудь просто и естественно объяснится, что все окажется не более чем неожиданным и приятным приключением, отвлекающим от рутины нескончаемого полета к Сальсапарелле.
Но все оказалось не так. Маврин ничего не напутал, и ничего не приплел. Ничего ему не померещилось, и он не сошел с ума. Хотя, оставался шанс, что они оба сошли с ума и что у них сходный горячечный бред.
До завершения очередной, семнадцатой пульсации оставалось еще полтора месяца. Потом – короткое пребывание в обычном пространстве, придирчиво‑тщательная ориентировка, расчеты, и очередной прыжок за подкладку мироздания, когда четырнадцатикилометровый корабль‑песчинка замирает посреди бесконечного ничто, и только далекие и равнодушные звезды видны из‑за подкладки. Вблизи же не видно ничего. Да и нет ничего вблизи, кроме осколков пространства.
Но кто тогда посылает сигнал? Осколки пространства?
Капитан с трудом подавил желание длинно выругаться.
– Надо тормозить! – без обиняков сказал Маврин. – А, капитан? Раз ответить не сумеем – тормозить надо.
«Дьявол! – подумал капитан. – Представляю, что начнется, когда придет Самарин, штатный циник восьмой звездной!»
Капитан наперед знал, что тот скажет, потому что Самарин уже тысячу раз говорил это. При всех. Еще на Земле, перед стартом.
Что они не долетят до Сальсапареллы. Что за годы полета на Земле пройдет уйма времени – и люди научатся прыгать к звездам. Прыгать, а не тащиться годами. И что все их мучения окажутся напрасными.
Капитан знал даже какие именно слова скажет Самарин. Способ быстрого полета к звездам он назовет тирьямпампацией. Он будет говорить, о музее Самарина в Вологде, сплошь мемориальных досках и о рогатом шлеме, который, якобы, носил Самарин в детстве. И о нехороших ассоциациях, связанных с бюро Вечной Памяти. И о моложавых потомках еще что‑то скажет. А участников восьмой звездной назовет перестарками.
– То‑то Самарин раздухарится, – проворчал Маврин, косясь на капитана.
Капитан слабо пошевелился.
– Мысли ты, что ли, читаешь?
– Только учусь, – отозвался Маврин с неожиданной тоской в голосе. – Капитан, неужели он прав?
– Как видишь, не совсем, – капитан пожал плечами. – Он прогнозировал веселье по возвращении из полета, а потомки, похоже, оказались гуманнее. Они решили предупредить нас еще по пути туда.
– Предупредить? – не понял Маврин.
– Предупредить, – холодно пояснил капитан. – Что Сальсапарелла давно изучена, что они туда летают на уик‑энд, и что там теперь искусственная планета‑курорт размером с Юпитер. Или как там в книге‑то?
– А‑а‑а, – дошло до Маврина. – И на том спасибо. Сколько лет мы сэкономим? Шестьдесят, что ли?
– Около того, – отозвался капитан. Мрачно отозвался. Очень мрачно.
– Зося не выдержит, – вздохнул Маврин. – Столько лет коту под хвост? Нет, точно не выдержит.

форвард прекратите пульсацию экстренно объяснения после земля

– Буди экипаж, – устало сказал капитан и поднял глаза на Маврина. – Слушай, где ты коньяк прячешь?
Маврин покраснел.
– Вы действительно знали?
– Сережа, в моем экипаже идиотов нет. Просто мой коньяк нашел Шапиро, и, конечно же, выдул. А в каюту идти мне лень.
Маврин вздохнул и полез под кресло, в зип фар‑спикера. Извлек початую бутылку «Юбилейного», сбегал на кухню и притащил пару стаканов. Дунул в них зачем‑то, налил на два пальца каждому.
– Может еще и будтербродики сообразишь? – попросил капитан. – Чес‑слово, шевелиться не хочется… Ноги дрожат.
– Момент, Михалыч! – Маврин засуетился, поставил стакан с коньяком на пульт, отпихнул ногой раскрытый чемоданчик зипа и вскочил.
– Побудку‑то все‑таки включи. Время идет… – проворчал капитан.
Маврин торопливо заколотил по клавишам дежурного терминала. В полутора километрах отсюда вспыхнул ослепительный свет, выдергивая медблок из темноты, зацокали диагностеры, поднялись колпаки камер гиперсна. Пятеро звездолетчиков начали двухчасовой путь от небытия к жизни. А Маврин зайцем ускакал на кухню и чем‑то там зашуршал, чем‑то зазвенел. Там Маврин чувствовал себя хозяином. Почти как за пультом фар‑спикера.
– Кстати, – спросил капитан, повысив голос. – А где Маша?
– Спит! – прокричал Маврин с кухни, заглушая ровное гудение микроволновки. – Я на нее наорал, и она обиделась. Неделю уже.
– В смысле – гиперспит? – удивился капитан; одним глотком выпил коньяк и болезненно поморщился. – Осел ты, Серега. Разве можно так с женщинами?
Маврин виновато шмыгнул носом, опять громче микроволновки.
«Гиперспать» – это слово Маша же и изобрела. «Пойду‑ка я погиперсплю…» Остальные на «Форварде» радостно подхватили это громоздкое словечко, и употребляли его к месту и не к месту.
Маврин вернулся с подносом; увидел, что стакан капитана пуст и вновь плеснул на два пальца «Юбилейного».
– Между прочим, – едко сказал капитан – коньяк принято пить из бокалов. Пузатых таких бокалов, – он показал каких. – На кухне в шкафу стоят, мог бы и отыскать. А ты – как студент, из гранчака.
Глаза у Маврина сделались наполовину виноватыми, наполовину озорными; сочетание было на редкость забавным. Капитан даже фыркнул. От выпитого коньяка по жилам растекалось приятное тепло, и отступала противная пустота в груди.
Пустота, порожденная боязнью, что Самарин окажется прав. Что дело, которому они посвятили всю жизнь, уже сделано другими людьми, сделано лучше, проще и надежнее.
И что они вернутся на чужую Землю, Землю будущего века, вернутся в качестве живых ископаемых, в качестве беспомощных экспонатов исторического музея.
Они чокнулись, и выпили – капитан восьмой звездной Виктор Сперанский и кибернетист восьмой звездной Сергей Маврин. Выпили, и взяли по бутерброду с изящного, разрисованного диковинными цветами, подноса.
– Кстати, – сказал Маврин с набитым ртом. – А пульсацию прервать? Время‑то идет, как вы изволили выразиться…
– Не раньше, чем проснутся остальные и мы обсудим этот вопрос, – спокойно отозвался капитан. Так спокойно, что Маврин даже жевать перестал.
– То есть – обсудим? Вы же капитан!
– А вдруг я сумасшедший капитан? А? – спросил Виктор, стараясь говорить спокойно. – А ты – сумасшедший кибернетист‑связист‑дежурный?
Маврин только глазами недоуменно хлопал. Капитан развивал тему:
– Вдруг это просто галлюцинация двух сумасшедших звездолетчиков? Навеянная, скажем, бутылочкой‑другой «Юбилейного»?
Маврин немного обиделся:
– Я сегодня не пил… А даже если и пью иногда, то уж не до галлюцинаций… К тому же сходных галлюцинаций у разных людей, по‑моему, не бывает.
– Много ты знаешь о галлюцинациях, – проворчал капитан. – Вот придут все, тогда и поглядим. Одинаковые галлюцинации сразу у восьмерых – вот это действительно маловероятно. А у двоих…
Капитан неопределенно пошевелил пальцами.
– Да ты наливай, наливай, – добавил он негромко.
Маврин подчеркнуто четким движением взялся за бутылку.
Коньяк они допили. Бутерброды доели. Промолчали минут пятнадцать, и тут шлюз тихо пропел, открываясь. Вошел Герман Шапиро, физик, химик… и обладатель еще дюжины специальностей, как это принято у звездолетчиков. Велосипед Герман зачем‑то протащил сквозь шлюз и прислонил к стене рядом с дверью в кухню.
– Что случилось? – ровным голосом спросил он и натолкнулся взглядом на бутылку из‑под коньяка, по прежнему стоящую на краю пульта. Брови Германа поползли на лоб.
– Да, вот, – небрежно сказал капитан. – Кто‑то мой коньяк спил, пришлось Серегу раскручивать. Ты не знаешь – кто?
Шапиро замялся. Кончик носа у него предательски покраснел.
– Я думал, это коньяк Самарина…
– Самарин коньяк в библиотеке прячет, – сообщил Маврин со знанием дела. – На второй полке, слева. За «Железной башней» Строгова. Она как раз толщиной с бутылку, и высотой тоже.
Шапиро мельком взглянул на диаграммер, и вздохнул.
– Так что случилось‑то?
– Полюбуйся на фар‑спикер, – посоветовал Маврин.
Единственная строка все еще тлела в кубе монитора. Шапиро взглянул и насупился.
– Что это еще за новости?
– Это значит, – жестко сказал капитан, – что Самарин, кажется, прав.
Шапиро не успел ответить – снова пропел шлюз и в рубку ворвался расхристанный, как всегда, Леша Самарин. Комбинезон у него был застегнут косо, и не на все пуговицы, ботинки – незашнурованы, а кепка надета задом наперед. Он единственный из экипажа носил кепку – никто не знал зачем или почему. Может быть, мерз?
– Что Самарин? Что Самарин? Самарин всегда прав!
Он задержал взгляд на диаграммере.
– Ух! Всего‑то! Я думал, дальше отползли. Какое число сегодня? Я часы забыл. И месяц какой заодно?
– Десятое апреля, – не задумываясь ответил Маврин.
– Девчата где? – осведомился капитан.
Самарин пожал плечами:
– Прихорашиваются, где же им быть? Это мы, балбесы, чуть гиперпроснулись – и в рубку…
Самарин улыбнулся, но тут взгляд его упал на монитор фар‑спикера и улыбка медленно сползла с его губ.
– Да, – сказал капитан. – Похоже, мы‑таки дождались.
Он внимательно глядел на Самарина, и Серега Маврин внимательно глядел на Самарина, и невозмутимый Шапиро тоже. А Самарин, штатный циник «Форварда» вдруг впервые за много лет полета стал растерянным – у него даже губы задрожали. Он молчал. И продолжал неотрывно глядеть на единственную строку на мониторе.
– Леша, а Леша? – ласково сказал умница‑Шапиро. – Где ты прячешь коньяк? А то кэп с Серегой все выпили…
Капитан мрачно пропел панихиду экспедиционной дисциплине. Про себя пропел, конечно, не в голос.
– Коньяк? – отозвался Самарин нетвердо. – В библиотеке… Сейчас принесу…
И он уныло поплелся к шлюзу. Его бутылка оказалась непочатой.
Они приканчивали ее, когда вошли девчата – все как одна свежие, подтянутые и благоухающие.
– Привет, звездные волки! – радостно поздоровалась Марина, жена капитана. Увидев тару с коньяком и без, она удивленно округлила глаза.
– Ничего себе! Пьянка на рабочем месте? Мы что, уже прилетели? Досрочно?
– Вот именно, – буркнул Самарин. – Прилетели.
Самарин снова становился циником. Жена его, Тамара, мельком взглянув на диаграммер, немедленно принялась по‑людски застегивать и одергивать его комбинезон, и тихо что‑то выговаривала ему.
– Фар‑спикер принял сообщение, – официальным тоном объявил капитан. – Попрошу ознакомиться и высказаться.
Для ознакомиться понадобилось меньше минуты.
– Значит ли это, – вздрагивающим голосом спросила Зося Симушкевич, жена Германа, – что наш полет досрочно завершен по сценарию Алексея?
– По форсированному сценарию Алексея, – поправил Самарин.
Зося повернулась к нему.
– По форсированному сценарию Алексея, – согласилась она и вопросительно поглядела на капитана.
Капитан почему‑то обрадовался возвращению Самарина в роль штатного циника. Самарин с дрожащими губами нравился ему куда меньше – как капитану восьмой звездной. А вот как человеку… Впрочем, вздор! Ты – капитан, Виктор. Сейчас ты капитан, и отвечаешь за них всех. В том числе за собственную жену.
– Ребята, – сказал капитан терпеливо. – Я знаю не больше вашего. Я видел ту же строку на мониторе, что и вы. А Сережа Маврин ее принял – только и всего. Я сижу здесь, – капитан взглянул на часы, – уже полтора часа. И полтора часа пью коньяк. Потому что боюсь: все окажется именно так, как расписывал Самарин, и нам ничего не остается как вернуться на Землю средствами наших далеких потомков и вместо того, чтобы стать первоисследователями одной из звезд, сделаться историческим курьезом эпохи досветовых полетов.
У нас есть два пути. Путь первый: плюнуть на все, и не прерывать пульсациию. И, скорее всего, стать курьезом бессильным в своем упрямстве и упрямым в своем бессилии. И путь второй: замедлиться и узнать в чем дело.
– Вдруг окажется, что все не так уж плохо, – вставил Шапиро. – Вдруг они просто догнали нас, потому что научились летать немного быстрее. И хотят просто сэкономить нам пару лет.
Самарин поразмыслил и немедленно возразил:
– А если окажется, что это какие‑то необъяснимые глюки фар‑спикера? Тогда мы потеряем несколько лет на прерванной пульсации.
Все невольно взглянули на Маврина, повелителя пульс‑связи.
– Ну, – спросила Маша, простив, наверное, уже своего непутевого мужа. – Могут у твоей шарманки случиться глюки?
Маврин неопределенно пожал плечами:
– До сих пор не случались. Но кто поручится?
Некоторое время все переглядывались.
– Я с трудом могу представить себе человека, который в подобной ситуации протестовал бы против решения замедлиться и выяснить в чем дело, – осторожно сказала Марина, и украдкой переглянулась с мужем. Капитан мысленно поблагодарил ее.
– Я тоже, – присоединился Шапиро.
– Два, – подытожил капитан. – Точнее три, я тоже за остановку. Остальные? Я не торроплю. Можете подумать.
– Что тут думать! – воскликнул Маврин. – Я чуть сразу не остановил пульсацию. Но потом все‑таки решил посоветоваться с нашим уважаемым капитаном! – Маврин картинно поклонился в сторону Виктора.
– Спасибо, – серьезно сказал капитан. – Уважил!
Зося мучительно улыбнулась. Именно мучительно. Капитан тотчас пожалел, что решился шутить в такой неприятной ситуации.
– Ну, что Зося? – участливо спросила Маша. – Просоединимся в к мужьям? Не допустим в семьях разногласий?
Зося зябко передернула плечами.
Капитан хотел сказать: «Итак?», но вспомнил, что пообещал никого не торопить.
– Да что там, капитан, – взмахнул рукой Самарин. – Верти рубильник. Лучше быть неудачниками, чем идиотами.
– Есть возражающие? – осведомился капитан, прикрыв глаза. Ответом ему была мертвая тишина.
Капитан выждал добрую минуту.
– Маврин, – скомандовал он потом. – Ты дежурный. Приказываю: ввести программу на прерывание пульсации.
И на душе сразу стало легче. Все, решение принято… а там, хоть в омут головой. Это легче, чем стоять на бережку и мучительно выбирать: прыгать? Не прыгать?
Только бы вода оказалась не слишком холодной.
– Мальчики, – тихо спросила жена капитана. – А мне коньяку нальете? Немножко…
– Попроси Серегу, – невозмутимо посоветовал Шапиро. – Он ведь дежурный. Или даже нет – не попроси, прикажи.
Марина улыбнулась. Натянуто, напряженно, но улыбнулась.
И капитан в который раз порадовался, что ему достался хороший экипаж.
Лучший.

*** *** ***

Возвращение из‑за подкладки мироздания в обычный космос всегда проходило незаметно. В какой‑то момент пространство за кормой «Форварда» просто перестало сминаться и крошиться, скорость стала просто скоростью, не дотягивающей до светового барьера процентов десяти и продолжала стремительно падать. Система искусственной гравитации работала теперь в режиме компенсации, гасила перегрузки отрицательного ускорения. Запустилась вся аппаратура обычной ориентировки; Маврин, сидя в кресле дежурного, обшаривал мегаметры окрестного пространства. Искал тех, кто отправил те самые шестьдесят четыре байта. Строку, которая одним махом убила восьмую звездную.
– Вот он! – выдохнул Маврин, на миг прекратив яростно колотить по клавиатуре. Локатор высвечивал на экране крошечную точку. Пылинку. – Какой крохотный!
Вскоре точек стало две – их встречал даже не один корабль.
«Надо же, экая помпа! – подумал капитан с раздражением. – Целых два корабля!»
– Давай связь, что ли… – поторопил он Маврина. Хотелось побыстрее покончить со всем. Выслушать заранее известные слова и понуро идти собирать вещички.
«Интересно, – отстраненно подумал капитан, – а что станет с „Форвардом“? Как они его назад к Земле гнать будут? Или бросят здесь? Вряд ли бросят, все‑таки бездна труда в него вгрохана. Сколько оборудования, сколько сырья… Хотя, все оборудование, понятно, устарело, причем безнадежно. Что до сырья… Наверное потомки изобрели какой‑нибудь синтез. Не смирятся же они с недостатком сырья? А сырья всегда не хватает…»
Капитан потряс головой, отгоняя назойливые и никчемные мысли.
В тот же миг ожил экран перед пультом – установилась связь. На них взглянул потомок. Очень, надо сказать, моложавый потомок, на вид ему трудно было дать больше двадцати лет. Капитан невольно покосился на Самарина.
Самарин был мрачен, но глядел на потомка с неприкрытым интересом.
– Сейчас нам расскажут о легенных ускорениях, к которым нам не следовало прибегать, а мы, тем не менее, прибегли… – буркнул он. Капитан с неодобрением на Самарина покосился, но тот умолк, и капитан инчего не стал говорить.
– Фу‑у! – облегченно выдохнул потомок. – Наконец‑то! Четвертый день за вами гоняемся…
У капитана что‑то оборвалось внутри. Четвертый день. М‑да. Они уродовались в этом гигантском металлическом гробу годы. Двадцать лет в общей сложности.
И – «четвертый день». Масштаб просто убил капитана. Уничтожил на месте. Распылил и развеял по всему космосу.
Можно было готовиться к участи музейного экспоната.
Потомок улыбался. Открыто и дружелюбно. Он ничего не понимал, наверное. Кому в двадцать лет доводилось пережить крушение мечты?
– Здравствуйте, восьмая звездная! Для вас есть хорошие новости!
– Не сомневаемся, – ядовито ответствовал Самарин. – А какие именно?
Потомок подобрался, принял официальный вид и заявил:
– Говорит Тарас Вознюк, курсант школы космогации. Малый поисковик «Клен сто семь». Первым делом: ваше локальное время? С момента старта.
– Виктор Сперанский, капитан восьмой звездной. Бортовое время: двадцать первый год, сто двадцать шестые сутки полета, время – семь тридцать… уже тридцать одна.
Вышло чересчур сухо; капитан вдруг подумал, что зря он так. Ведь этот паренек ни в чем не виноват.
Другое странно. Все‑таки капитан надеялся, что разговаривать с ними будет кто‑нибудь из правительства, из космического ведомства, наконец. А тут – какой‑то веснушчатый кадет…
Странно. Очень странно.
– Ага… Понятно, – протянул Тарас, кивая. – Жаль, вчера мы не перехватили вас на входе в пульсацию. Вы года три лишних потеряли…
Тут кадета кто‑то, похоже, пихнул в бок. Он повернул голову и переглянулся с кем‑то за обрезом экрана.
Самарин с леденящей душу вежливостью осведомился:
– А нам позволено будет поинтересоваться – какой год сейчас на Земле? Или никаких вопросов – сразу в карантин?
– Карантина не будет, – так же вежливо ответил Тарас. – А на Земле сейчас две тысячи триста сорок второй год, июль, двадцатые числа. Плюс‑минус два‑три дня, я не уточнял девиацию. Теперь полеты и время связаны не так, как раньше, вы наверное уже догадались.
– Несомненно догадались, – процедил Самарин. – Ты, давай, давай, рассказывай кадет. Об участи нашей неизбежной. Сразу нас на помойку выбросят или сначала историкам отдадут?
– Самарин! – жестко предупредил капитан. – Полегче!
Самарин вздохнул. «Вряд ли он угомонится», – подумал капитан с безнадегой. Но кадета, похоже, смутить было трудно.
– Как вы уже поняли, на Земле выполняется программа перехвата звездных экспедиций на досветовиках. Мы пришли за вами, восьмая. Виктор Михайлович, я представляю ваши чувства, но поверьте: все обстоит совсем иначе, чем вы думаете. Конечно, полет «Форварда» будет прерван, потому что досветовики себя изжили и ломиться к Сальсапарелле еще двадцать лет нет никакого смысла. Я не знаю чего вы ожидали – первым делом психологов или земных лидеров, знаю только, что не меня вы ожидали увидеть и услышать, не курсанта‑практиканта.
Незачем вам психологи, ничего страшного не произошло и не произойдет, мы все работаем и будем продолжать работать, каждый будет заниматься своим делом…
К удивлению капитана никто Тараса Вознюка не перебивал, даже Самарин. Все слушали. Затаив дыхание.
– И вы продолжите свое дело, просто немного поменялись условия. Только и всего. Поговорить, конечно, надо, и не следует воображать, что разговор предстоит особенно долгий. Но, полагаю, вы не станете возражать, если мы поговорим живьем? Гасите скорость до стыковочной, к вам сейчас подойдет «Февраль» – это парный звездолет – и «Форвардом» займутся специалисты‑шаттехники, он свое отслужил. Вы погрузитесь на «Февраль», пройдете курс реабилитации, и продолжите экспедицию. Все в порядке.
Тарас просто обязан был сейчас улыбнуться. И он улыбнулся.
– Простите, – переспросил Шапиро с легким недоумением. – Что значит – продолжим экспедицию? Нас что – не снимают? Мы еще на что‑то годны по‑вашему? Или на Земле все годы после нашего старта прогресс стоял на месте?
– Нет, не стоял, и наша встреча лучшая тому подтверждение. Решен вопрос межзвездных перелетов, как нетрудно догадаться. У Сальсапареллы будете через две недели, как раз реабилитацию успеете пройти. Техническую реабилитацию, вы ведь все специалисты, и соответсвтенно вам нужно скорректировать профессиональные навыки в свете современной науки. Современной нам. Надеюсь, вы понимаете, что наука с момента вашего старта несколько продвинулась?
– И что, кто‑нибудь полагает, что нас можно переучить? – недоверчиво протянул Самарин. Яда в его голосе уже не было. Испарился. Остались удивление и некоторая растерянность.
– Не полагает, а точно знает. Методика отработана. А чтобы было понятнее, знайте: перед вами человек, который снял с трассы четыре звездных. Вы – пятые.
Тарас говорил не без гордости, но капитана мало интересовали достижения кадета. Другое его интересовало.
– Пятые? А кого уже сняли?
– Я снимал десятую, двадцать седьмую, тридцать седьмую и сорок четвертую.
– Десятую? Которую вел Харченко?
– Нет, – помотал головой Тарас. – Харченко повел двенадцатую. Спустя девять лет после вашего старта.
К тому моменту «Форвард» уже разогнался и утратил связь с Землей. Значит, что‑то изменилось, и Харченко не попал в десятую. «Впрочем – о чем я? Отвлекаюсь…» – подумал капитан.
– А что, – осторожно поинтересовался Маврин. – Сальсапарелла еще не изучена?
Тарас помотал головой, так что рыжая его шевелюра заволновалась, как трава на ветру.
– Нет, конечно. Когда? Мы строим новые звездолеты всего четыре года, и первая программа, которую утвердили к выполнению в совете космогации – это программа снятия звездных экспедиций с досветовых кораблей. К тому же на Земле не хватает космонавтов. Они все в космосе, в звездных. Я курсант, и первый выпуск в нашей школе только в этом году. Через пару месяцев. Собственно, я буду в первом выпуске, а сейчас у курсантов практика. Очень интересная практика!
Тарас расплылся в улыбке.
– И, кстати, – добавил он вскользь. – Никто не строил у Сальсапареллы искусственных планет, а в Вологде не создавал музея. И бюро Вечной Памяти у нас нет.
Восьмая звездная пораженно замерла. Восьмая звездная затаила дыхание, так что стало отчетливо слышно тикание сильдокорректора. Семеро из восьмой звездной дружно поглядели на ошеломленного Самарина, а ошеломленный Самарин – на своих коллег.
А Тарас громко и заливисто расхохотался. И пояснил:
– Нет, не думайте, что мы научились читать мысли. Просто все космонавты очень любят эту книгу. И десятая, и двадцать седьмая, и сорок четвертая.
И мы ее тоже любим. Не слишком странно, правда ведь?

Москва, 9‑10 октября 1997 г.

Проснуться на Селентине

1

«Я назову ее Селентиной», – решил Ник.
Планета была красивая – голубовато‑зеленый шар, похожий на елочную игрушку, маленькое чудо на фоне бестелесного космоса и равнодушных далеких звезд.
Ник не любил звезды. Впрочем, звезды способны любить лишь те, кто никогда не выходил в пространство. Это только считается, что космолетчики жить не могут вдали от звезд и шалеют от расстояний: без этого не сможет жить только законченный псих. Любят обычно то, чего лишены. Лишены хотя бы частично.
Космолетчики, например, любят кислородные планеты. А что еще любить? Не метеориты же…
Рейдер переходил из маршевого режима в маневровый, потом – в орбитальный; Ник, зевая, слонялся по рубке и пялился на услужливые экраны. Желтое, словно сыр, солнце какого‑то там спектрального класса искрилось, как ему и положено, да сияло. Ника оно мало заботило – спецы будут с ним разбираться, а у него, Ника то есть, свои дела. Не заботил его и узкий серпик планеты‑соседки на внешней орбите. Или, возможно, спутника Селентины – Ник не стал даже уточнять. «Сядешь – все само собой прояснится», – давно усвоил Ник. Подыскать имя луне можно и позже, внизу, через сутки‑другие. Куда спешить? Вдруг луна снизу как‑нибудь по‑особому выглядит?
Ник ввел имя планеты в картотеку и пошел выращивать разведзонды.
Рейдер был огромен – даже по меркам дальнего флота. Идеальный цилиндр полутора километров в длину, километр в поперечнике. Летающий склад. Жилой сектор на двух человек занимал едва полпроцента объема. Ник, правда, летел один, без напарника. Бурундук на огромном мешке с орехами…
По идее он должен был испытывать какую‑нибудь фобию – психологи перед вылетом голосили вовсю, предсказывая всевозможные ужасы. Однако Ник ничего подобного не испытывал, разве только раздражение, когда приходилось тащиться в дальние отсеки. Вместо привычных велосипедов в промт‑ангаре оказались некие хромированные конструкции абсолютно Нику неизвестные и вызывающие ощущения, сходные с теми, что испытываешь при виде древней бормашины с механическим приводом. Трогать их Ник не решился и ходил пешком.
Запустив зонды, Ник отправился спать, потому что делать человеку на рейдере, как правило, нечего.
Часов через десять, взбодрившись душем и подкрепившись какой‑то синтетической дрянью – безусловно, совершенно безвкусной, но зато страшно питательной, – Ник долго колебался: идти ли в рубку за данными разведки или же предаться гораздо более приятному занятию – подготовить к охоте любимую винтовку, которой Ник уделял больше внимания, чем всей аппаратуре рейдера вместе взятой.
Чувство долга победило – он поплелся в рубку. Впрочем, возможно, что победила самая заурядная лень: если на Селентине неподходящие условия, никакой посадки не будет, а значит, прощай охота и регулярно являющийся во снах шашлык по‑крымски. Тогда винтовку и расконсервировать не стоит, до следующей планетной системы где‑то там, в пустоте, на другом конце пути длиной в несколько десятков парсек. Но списать решение, разумеется, следует на чувство долга.
Ник даже прогудел нечто бравурное у самой перепонки: «Пам‑парам‑пам – пам!»
Перепонка лопнула и тут же затянулась, уже за спиной; Ник оказался в рубке. Усевшись перед терминалом, он уткнулся в экран и стал невнимательно перелистывать поступающие данные.
Так. Кислород, азот… проценты… В картотеку все, не глядя…
И зеленая рожица на весь экран – довольная, ухмыляющаяся.
Это означало, что вид homo sapiens sapiens, оказавшись без скафандра на поверхности Селентины, не помрет ни от удушья, ни от жары, ни от радиации; ни сразу, ни потом. Если бы рожица была красной и озадаченной – тогда Ник попросту развернулся бы и улетел. Если желтой, сомневающейся, тоже улетел бы, но сначала заставил бы лабораторию сделать все замеры, а резюме немедленно скормил бы ненасытному кристаллическому мозгу.
Цифры, по‑прежнему не глядя. Ник сваливал в компьютер рейдера – они сыпались в бездонную память машины и оседали там плотными слоями, чтобы скучные спецы на Земле, Венере, Коломбине или Офелии могли в любой момент запустить туда любопытную руку и выловить необходимую информацию. А какое, к примеру, магнитное склонение на Селентине, система звезды такой‑то (Ник не помнил), в точке с такими‑то координатами? А такое‑то!
Ник вздохнул и попытался представить себе человека, которого могло бы всерьез интересовать магнитное склонение на Селентине в какой‑нибудь точке.
Ничего не вышло.
Сам он запоминал только то, что действительно понадобится там, внизу.
Полный оборот вокруг оси – тридцать два часа. Ровно.
«Здорово!» – обрадовался Ник. Биоритм у него перекрывал стандартные земные сутки чуть ли не в полтора раза. В результате, привыкнув в рейдах есть и спать, когда этого требовал организм, на Земле Ник бодрствовал то днем, то ночью, в самое непредсказуемое время, отчего родственники приходили в необъяснимый ужас? Почему‑то они были твердо убеждены, что в темное время суток непременно нужно спать, а делами заниматься днем. Ник это утверждение с негодованием отметал, но частенько сам страдал от скачущего ритма, ведь нужные ему люди ночью, как правило, предпочитали спать. Приходилось ждать утра, а на рассвете вдруг наваливалась неодолимая сонливость и зевота, Ник падал на диван и отключался до следующей полуночи…
Два континента, площадь каждого – больше, чем у Евразии.
Гравитация – 106% от земной. Блеск.
Климат – преимущественно тропически‑умеренный. На полюсах шапки; впрочем, обе довольно скромные.
Леса. Сплошные леса – странно. И странные какие‑то леса.
Технологическая активность – ноль. Стало быть, людей нет. Точнее, разума нет, поправил себя Ник.
В целом Селентина являла собой курорт. Мечту космолетчика. Природа, сафари…
Ник скопом обрушил оставшиеся данные в картотеку, сделал себе обязательную инъекцию биоблокады, подготовил винтовку и пошел выращивать посадочный бот.
Через сутки единственный человек покинул рейдер и гигантский цилиндр погрузился во тьму, потому что автоматы включали освещение только там, где находился кто‑либо из экипажа.
Нику предстояло вырастить первый на Селентине городок. На две с половиной тысячи жителей. Настоящий городок с коттеджами, пешеходными дорожками, энергетической станцией, посадочной площадкой, лабораториями, кафешками, детским садом, парком… Что еще бывает в небольших земных городках? Грузовой отсек бота до отказа был забит механозародышами, из которых постепенно разовьются здания, дороги, машины, приборы, – все, что понадобится первым поселенцам. Поскольку Ник работал в одиночку, на это уйдет около года. Через несколько месяцев, наверное, Земля пришлет еще одного человека на Селентину – биолога. Когда первые коттеджи будут выращены, кто‑то ведь должен будет заняться огородиками, городским парком? К приходу поселенцев даже первому урожаю полагалось созреть.
Ник вздохнул. Здорово это все, конечно. Прилетает на Селентину, скажем, какой‑нибудь абстрактный Ванька Жуков. Или Джон Смит с семьей, астроном. А здесь его уже ждет новенький, с иголочки, городок и домик, а перед крыльцом во‑от такенные яблоки на ветках, прямо рви и наслаждайся, а за углом обсерватория, развернутая по полной программе, прямо садись, работай и наслаждайся, а комп даже успел принять и высветить первое распоряжение от шефа. И кофе в чашечке на столе дымится…
Покосившись на обзорник. Ник отвлекся от мыслей о городке, который покоился, еще не разбуженный, в грузовом отсеке в виде сотен одинаковых яиц‑эмбрионов.
У экватора над океаном буйствовали мощные циклоны, плотные спирали облаков казались живыми. Чуть дальше к северу простиралась широкая полоса, свободная от туч, захватывая большую часть северного континента. В южном полушарии заканчивалась осень, поэтому Ник сразу устремился к северу.
Бот быстро снижался; светился слой плазмы, в которую превращался воздух Селентины, трущийся о силовой экран. Комп рассчитал траекторию и повел бот на посадку. Всматриваясь в картинку на мониторе, Ник впервые ощутил какую‑то неправильность. Потом он отвлекся – автоматы потребовали, чтобы «экипаж пристегнулся», и пришлось подгонять ремни.
Бот мягко коснулся грунта, и Ник, освободившись, побрел к выходу, даже не взглянув на экраны. Перепонка внешнего люка, слабо чмокнув, расслоилась на несколько пластов, рыхлых с краю, и лопнула, впуская в бот первые запахи Селентины.
Ник замер на пороге. Пахло цветочной пыльцой, клейкими молодыми листьями и еще чем‑то растительным. Но замер Ник не от этого.
Деревья.
Они были огромны. Ник никогда в жизни не видел таких огромных деревьев. Стволы метров восьмидесяти в диаметре возносили к небесам величественные кроны, и даже задрав голову невозможно было разглядеть верхушки.
– У! – Ник схватился за комп‑анализатор, наведя визор на ближайшее дерево‑исполин. Комп немедленно выдал параметры, из которых понятны были только высота, размах ветвей и диаметр ствола у основания, все остальное – сплошная ботаника. Выходило вот что:
высота 5324,75 м;
размах ветвей в развертке север‑юг 564,2 м;
в развертке запад‑восток 522 м;
диаметр ствола 87,6 м.
– Елочки! – Ник с уважением глянул на дерево. – Пять километров! Биологи с ума сбесятся, точно!
Проигнорировав выращенный трап, он прыгнул прямо на почву, приятно толкнувшуюся в подошвы ботинок. Повернулся, снял бот для бортжурнала, отошел метров на десять и снова снял; не удержался и тут же скриэйтил пробные оттиски. Все получилось очень красиво, прямо как на рекламном туристском проспекте. Маленькие цветные голограммы Ник сунул в карман комбинезона.
Супердеревья росли не слишком густо: между стволами влезло бы три‑четыре небольших футбольных поля. Имелись и деревья нормальных размеров, выглядевшие на таком фоне скромными кустиками. Медленно поворачиваясь, Ник снял панораму в режиме видео и сунул комп в чехол. Пора было кончать прохлаждаться и приниматься за работу, по которой он даже успел слегка соскучиться.
Выбрав подходящее место. Ник вынес несколько зародышей, разложил их на положенное расстояние друг от друга и вскрыл пакет с активаторами. В первую очередь надо вырастить коттедж – наполовину жилье, наполовину лабораторию – энергетическую станцию и вездеход. Коттедж – семь зародышей, станция – три, вездеход – один. Они лежали прямо на траве Селентины – невзрачные округлые яйца размером со страусиные.
Ник хмыкнул. Именно за такие моменты он безумно любил эмбриомеханику.
С хрустом сломалась печать на первом активаторе; из недр продолговатого темного стержня исторгся предварительный импульс и под пальцами запульсировала упругая кнопка.
– Расти! – скомандовал Ник и нажал ее. Кнопка мягко ушла в глубину стержня и зафиксировалась.
Яйца лежали точно так же, как и до этого, но Ник знал, что внутри пробудилась сложнейшая программа. Конкретно сейчас, в данную минуту, идет перекрестное тестирование. Наличие опознанной программы роста, наличие сырья, наличие дополнительных зародышей в пределах обозначенной досягаемости, наличие сервомодулей на контроле, наличие…
– Расти!
Похожая в целом, но отличная в мелочах программа запустилась в базовом зародыше энергостанции.
– Расти!
Единственный зародыш, которому предстояло вырасти в вездеход, Ник положил ближе к боту.
– Ну‑с! Поброжу, пожалуй, – довольно потирая руки и держа пакет с активаторами под мышкой, он зашагал к боту, предвкушая, как сейчас возьмет винтовку и отправится в лес Селентины, пока еще незнакомый и полный безобидных загадок.
Первый зародыш проклюнулся спустя полчаса, но Ник этого не видел – он был в лесу.
Когда Ник вернулся, вездеход уже вырос, станция затягивала двухскатную кровлю силикоидной пленкой под венскую черепицу, а коттедж гнал внешние стены. Станция, похоже, оживет под вечер, жилье же будет готово только завтра. Ник вздохнул: придется пару ночей провести в кабине посадочного бота. Не катастрофа, конечно, но кто же не тянется к комфорту?
Он бросил на траву тушу убитой косули. Косуля как косуля – только мех с зеленоватым отливом, да рожки иной формы, чем у земных косуль. Даже повадки те же. Ник замучился подбираться к пасущейся добыче, ветер все время менялся, а обоняние у зверушек будь здоров… Впрочем, интеллект все равно победил инстинкты. Собственно, именно поэтому Ник прилетел на звездолете и охотился на никогда не покидавшую свой лес косулю, а не наоборот. «Хищник всегда побеждает», – подумал Ник, но тут же вспомнил, что человек, строго говоря, не хищник, человек всеяден. «Тем более, – подумал он, – узкая специализация – враг разума. Побеждает тот, кто умеет приспосабливаться».
Сноровисто разделывая тушку, Ник насвистывал какой‑то варварский мотивчик; руки его по локоть испачкались в крови, а перед этим он основательно извозился в траве, скрадывая добычу.
– Я являю собой образ кровожадного захватчика. – Ник ухмыльнулся. – Видела б меня сейчас Светка…
Требуху Ник отнес в сторону и закопал поглубже, мясо поставил замачиваться в холодильник, а шкурку растянул в кондише сушиться. Взял допотопный топорик вместо обычного лазера и, продолжая насвистывать, отправился за дровами.
– Да, – глубокомысленно сказал он кривому деревцу, отчего‑то засохшему на корню. – Никогда травоядным не стать разумными. Разум – удел охотников.
Топорик взметнулся и пал. Сухая древесина брызнула желтоватыми щепочками, а отчетливое тюканье разнеслось далеко окрест.
Срубив дерево. Ник поволок его к боту.
– Все, граждане. – Он на секунду повернулся к лесу. – На Селентину пришли люди. Покоя больше не будет, и не надейтесь.
И поволок дрова дальше.
Вездеход уже завершил рост, до вечера вполне можно успеть его оттестировать. Маслянисто поблескивающий металлокерам был теплым и шершавым на ощупь. В салоне пахло хвоей и свежей пластмассой. Ник пошевелил ноздрями, втягивая воздух.
– Вот он, запах, цивилизации, – патетически воздел руки и плюхнулся в кресло перед пультом. Притянул клавиатуру и запустил реактор. Вездеход ожил. Ник даже не сомневался, что машина в полнейшем порядке. Вот если бы яйцо росло до утра, сожрало бы пару кубов почвы, а вездеход пах серой, тогда бы Ник погонял его как следует и скорее всего свернул бы в сырьевой зародыш, активировав предварительно новый. Чем быстрее вырастало его детище, тем больше уверенности в полном детища здравии. Закон эмбриомеханики.
Когда начало темнеть. Ник развел костер. Иссохшие дрова сгорали, превращаясь в жарко тлеющие угли. Близилась ночь, первая ночь на Селентине, и Ник хотел, чтобы она надолго запомнилась.
Потом он деловито вертел над жаром шампуры и поливал шашлык вином; угли сердито шипели. Ветер упруго шумел в кронах супердеревьев, звук доносился откуда‑то высоко сверху, из самого поднебесья, и это было очень непривычно. У земли ветра совсем не чувствовалось, наверное, ему трудно было сюда спуститься с высот. Еще доносился многоголосый стрекот. Ник вдруг подумал, что на деревьях такого размера и цикады должны обитать соответствующие. С человека величиной. Или даже больше.
– Эге‑гей, насекомые! – заорал он озорно. – Это я, Никита Капранов, хомо сапиенс сапиенс, Земля! Встречайте!
Цикады скворчали как и раньше – до пришельца из другого мира им совершенно не было дела.
От мяса на шампурах растекался умопомрачительный запах. Ник выпил еще вина и уселся в любимое плетеное кресло, которое всюду возил с собой, на каждый проект. Оно повидало уже шесть миров, ныне активно заселяемых. Селентина стала седьмым.
Первый вечер под этим небом вполне получился. Ник с удовольствием поел пряного шашлыка, пропахшего дымом, выпил две бутылки «Хванчкары» и, довольный, завалился спать в грузовом отсеке бота. Можно было устроиться и в вездеходе, но Ник не любил упираться ногами в гулкий плексовый колпак – а во всю длину на сиденье он не помещался.
Утром Ник бодро попрыгал у бота на травке, отжался раз пятьдесят, опрокинул на себя с полведра холодной воды и, мурлыкая, словно объевшийся сметаной котище, пошел смотреть на станцию и почти готовый коттедж. Станция выросла целиком; на коричневой, под бук, стене присохла валлоидная пленка со сморщенным активатором.
– Лентяища, – любовно проворчал Ник, – не могла эти двести граммов куда‑нибудь пристроить?
И подумал: «Нужно будет проверить программу роста энергостанции. Неужели там нет органов с валлоидными вкраплениями? Обычно зародыши съедают все сырье вокруг себя, даже собственную оболочку. Потому что из камней и чернозема те же валлоидные цепочки еще нужно синтезировать, а тут уже готовые под боком, бери и втискивай куда нужно…»
Внутри станции пахло озоном и той же, что и в вездеходе, пластмассой. Ник пнул дверь и вошел в пультовую. Ряд экранов слепо таращился на него.
– Привет, родимый, – сказал Ник с подъемом. Привычку беседовать с подросшими зародышами он перенял у своего босса, вечно печального Пита Шредера, легенды эмбриомеханики. Ник полтора года стажировался в его саутгемптонском центре.
Повертевшись в кресле и подогнав его под себя, Ник слинковал местный комп с корабельным и прогнал предварительные тесты. Результаты были вполне утешительные: зародыш вырос почти без сбоев, пара огрехов в генераторной, почему‑то не работающий кондиционер в комнате отдыха и непрозрачное окно в предбаннике‑прихожей. Сходив за ремонтными зародышами – с виду такими же матовыми яйцами, – он вручную запустил нужные куски программы и активировал ремонт через комп. Непрозрачный стеклит в предбаннике держался весьма крепко, и Ник изрядно помучился, пока его вышиб.
До обеда он ползал по базовой программе роста этого типа станций и искал в структурных потоках запросы на валлоидные цепочки. Запросы попадались, но куда зародыш отправлял синтезируемые порции. Ник долго не мог отследить из‑за кольцевых ссылок. Ругаясь и проклиная бесхитростного программера. Ник прокручивал запросы раз за разом и наконец нашел сбой: чертовы ссылки вместо того, чтобы адресовать готовые цепочки на активные зоны, пересылали туда весь синтез. Когда валлоиды требовались в другом месте, синтез тут же переезжал в новую область, так и не завершив прокладку в прежнем потоке. А едва началась доводка, синтез шел уже из накопленного резерва, посторонние материалы зародыш тому моменту перестал усваивать, поэтому и не тронул подсохший активатор на остатках оболочки. Дурацкий эффект, неудивительно, что его никто не предвидел.
Обозвав неведомого программера ламером. Ник вылизал процедуру запросов, убрал, к черту, кольцевые ссылки, заменив их стандартной адресацией на зоны первичного накопления. Вышло несколько длиннее, зато на порядок надежнее. Осталось накатать гневный отчет и отослать исправленную программу боссу. С ядовитыми комментариями, разумеется. Ник прямо видел, как неподражаемый Питер неподражаемо вздыхает и печально глядит в лицо взъерошенному и злому программисту.
«Хорошо бы его из отпуска вызвали», – подумал Ник мстительно. И тут же представил: вот приехал он, Никита Капранов, в отпуск после Селентины, валяется себе на пляже под Ай‑Данилем, и тут в исправленной им сегодня программе всплывает какая‑нибудь непредвиденная фича, которая на самом деле скорее баг, и его вызывает неподражаемый Шредер и неподражаемо вздыхает, печально глядя Нику в лицо… Бр‑р‑р!
– Ладно, – милостиво согласился Ник. – Не буду ругаться в отчете.
Хоть принцип «ламерс маст дай» Ник старался свято соблюдать, приходилось иногда идти на уступки собственному негодованию. Впрочем, в программе были и свои приятные места: несколько остроумных решений в управлении синфазировкой Ник очень даже поприветствовал. Да и вообще, в принципе все было написано достаточно грамотно и не без изящества, просто парень этот незнакомый, скорее всего не прикладник, а структурщик. Лабораторная мышь, в поле выезжал небось только на практике, вот и прокалывается в самые неподходящие и неожиданные моменты.
После обеда (плов с тмином из той же косули и бокал малаги) Ник засел в рубке бота, пересылая отчеты на Землю через ретранслятор рейдера. Коттедж отправился смотреть уже под вечер.
Тут работы по доводке накопилось куда больше, и спать он пошел глубокой ночью, так и не реанимировав ущербные кухонные автоматы.
За следующие два дня Ник вырастил только линию энерговодов, а остальное время без передыху возился в коттедже, но зато оживил абсолютно все, даже водопровод. Подключив новорожденный дом к станции, Ник победно взвыл и принялся перетаскивать вещи из бота в новое жилище. Вездеход он загнал в ангар левого крыла, чтоб не торчал у крыльца на манер памятника механизированному человечеству. Утром обнаружилось, что в набор оборудования лаборатории входил не привычный комп класса «Фрип», а некое тайваньское чудо, кривое до невозможности и вдобавок совместимое только с азиатским софтом по подращиванию. Ругался Ник очень долго, попутно в уме прикидывая, что проще: демонтировать «Фрип» с бота или вырастить новый? Решил вырастить.
Он не очень удивился: дальний флот – рассадник бардака. Так всегда было и пребудет скорее всего во веки веков, аминь. Проклятия в адрес комплектовщиков давно уже стали обыденностью в любом проекте. Даже скорее традицией.
О супердеревьях и охоте Ник, что и неудивительно, на некоторое время начисто позабыл.
В следующий раз на охоту Ник выбрался только через неделю. Коттедж потихоньку утрачивал запах свежевыращенного механа, а сам Ник постепенно привыкал к новому жилью. Любимое плетеное кресло стояло на веранде и каждый вечер можно было любоваться красотами Селентины, что Ник регулярно и проделывал, попивая вино и слушая шелест леса. Впрочем, музыку Ник тоже слушал.
На месте, где Ник намеревался заложить главную улицу городка, группками росли молодые деревья, толщиной с человеческое бедро. Навесив на, вездеход захват с лучевиком, он срезал все до единого, только пеньки остались, и уволок стволы в сторону, свалив беспорядочной кучей. Потом, конечно, придется все убрать, но это потом. «Деревья высохнут, будут дрова на шашлык, целая прорва, вовек не сжечь», – подумал Ник отстраненно. Пеньки он рассчитывал выкорчевать завтра, когда велит зародышам: «Растите!» Или сначала на охоту сходит, а потом выкорчует. «Надо будет навесить на вездеход нож‑бульдозер…»
Наутро, дорассчитав наконец параметры первой улицы. Ник скрупулезно установил группы зародышей, активировал их и в полдень отправился в заросли, прихватив, естественно, винтовку.
В прошлый раз он ходил на север от места посадки, сейчас отправился на запад. Лес совсем не отличался от привычного Нику, если не брать во внимание громады супердеревьев. Но они как‑то и не воспринимались: стоят себе округлые невероятно толстые столбы и все. Только солнце Ник видел редко, да и то в просветы между гигантскими ветвями. Вот солнце как раз выглядело нереально. Ветви на большой высоте казались зеленоватым маревом, никаких подробностей на фоне неба рассмотреть было невозможно. А едва ступишь в местный подлесок – меж обычных деревьев, – близкие кроны тут же скрывают все необычности и чувствуешь себя вполне уверенно. По крайней мере Ник чувствовал.
Живности в лесу хватало, но почуяв человека, понятно, все прятались. Ник далек был от мысли, что местные звери видели когда‑либо людей и прятались именно поэтому. Просто он как достаточно далекое от природы существо производил, наверное, слишком много шума. Вот и все.
Деревья были больше лиственные, с плоскими пятиугольными листьями, немного похожими на кленовые. Будь Ник канадцем, непременно прикрепил бы несколько штук на входную дверь. Впрочем, у него оставался шанс подстрелить двуглавого орла и украсить чучелом лабораторию. Хотя вряд ли здесь водятся двуглавые орлы. Вряд ли тут водится хоть кто‑нибудь двуглавый – ни на одной планете земляне не встретили необычных форм жизни. Все более или менее привычное, такое впечатление, что попадали не на новую планету, а на неизвестный ранее материк. Нечто вроде собачек, нечто вроде кошек (размеры варьируются), нечто вроде коров и коз. Хоботные. Полорогие. Парнокопытные. Птицы. Змеи. Даже скучно как‑то. Тут вот – косули, точь‑в‑точь как на Земле. Даже на вкус. И еще небольшие шустрые длинноухие, наверняка ближайшие родственники зайцев. Правда, энтомологи обыкновенно рассыпались в восторгах, но кто, кроме них, настолько разбирается в насекомых, чтобы уловить разницу между земным москитом и местным кровопийцей с такой же парой крылышек и бурым ненасытным брюхом?
Ник неслышно шагал по слежавшемуся за долгие годы ковру. Вверху кто‑то беззаботно щебетал, радуясь жизни. В кустах шуршало и попискивало: дичи в округе было много. Ягоды Ник пробовать боялся: давно собирался проверить, насколько они съедобны, да все забывал прихватить анализатор из аптечки. Первое время вертел толовой в поисках грибов, а потом сообразил: конец весны – начало лета, какие, к лешему, грибы? Гордый оттого, что додумался до этой в общем‑то тривиальной мысли. Ник шагал в глубь леса.
– Вот он я, – сказал он неизвестно кому. – Дитя технологического века лицом к лицу с первозданной дикостью. Щаз что ни попадя покорять стану…
Выйдя к ручью. Ник поискал тропу к водопою и скоро нашел: узкая щель в густом кустарнике вела к самой воде, тихо журчащей и скрадывающей посторонние звуки. Ник форсировал ручей вброд и засел напротив, приготовившись стрелять. Сразу, конечно, никто не появится, подождать нужно. Но какой эмбриомеханик не приучен ждать?
И Ник замер. Охотничий комбинезон слился с окружающей зеленью. По матовой синтетической ткани медленно ползали маскировочные пятна в такт шевелению листьев на ветру.
Первым явился похожий на енота поджарый зверек с интенсивно полосатым хвостом. Явно хищник, потому что мордочка его была перепачкана кровью. Видать, только что закусил кем‑то нерасторопным. Ник мысленно поздравил коллегу с удачной охотой, стараясь ничем себя не выдать. Енотов пробовать на вкус он не собирался. Зверек, налакавшись вволю, холодно взглянул на Ника, прямо в глаза, словно бы говоря: «Ну‑ну…», и растворился в подлеске. Только он убрался, пришла косуля с детенышем, точно такая же, как Ник подстрелил в первый день. Матку трогать никакой охотник не стал бы, разве что с голоду умирающий поднял бы на нее или на детеныша оружие. Эти пили чутко, прядая ушами и то и дело отрывая точеные головы от воды.
А потом добыча пришла что надо: семья кабанов. Секач со свирепо загнутыми клыками, тройка свиней с выводками шустрых полосатых поросят и несколько подсвинков, прошлого, видать, года. Эти вели себя достаточно вольно, наверное, папаша при случае мог построить даже парочку волков на задние лапы. Ник прицелился в подсвинка и плавно спустил курок. Выстрел сухо отдался в чаще, свиньи шарахнулись в заросли, исчезнув, словно по волшебству. В том числе и подсвинок, в которого Ник целился.
– Что такое? – изумился он. – Промазал, что ли? С такого‑то расстояния…
Перед ручьем виднелись пятнышки крови, уводящие в заросли. Свинтуса Ник по меньшей мере ранил. Надо же, почти в упор бил – и не наповал. Хотя всякое случается.
Ник забросил винтовку за спину и пошел по кровавому следу. Опыт подсказывал ему: скоро зверь ослабеет от потери крови и упадет. Надо только успеть раньше остальной лесной братии, несомненно готовой закусить на дармовщинку в любой момент.
Кабаны перли прямо сквозь густой кустарник, не разбирая дороги. Ник едва продирался, раздвигая колючие ветви руками и наклоняя голову. В самом сердце зарослей вдруг обнаружился необъятный ствол супердерева, кабаны оббежали его справа. Морщинистая кора была похожа на пересохшую растрескавшуюся землю, но не производила, как земля, впечатление чего‑то безжизненного. Потом дорогу перегородил верх чудовищного корня, и Ник ненадолго потерял след. Но вскоре опять набрел на кровавую дорожку.
Добыча выдохлась спустя два часа. Ник удивлялся такой силище и страсти жить. Хотя подстрели человека, затрави его, словно зверя, – еще неизвестно, как человек себя поведет. Ник, во всяком случае, цеплялся бы за жизнь до последнего.
Подсвинок лежал на круглой полянке посреди каких‑то местных лопухов. Еще издали Ник его почувствовал – затылок тупо заныл от всплеска чужой адской боли, и сразу необычное ощущение пропало. Вздрогнув, охотник двинулся дальше. На поляну он вышел уверенно, хотя отметил, что почему‑то некоторое время не слышно птиц. Нагнувшись над бурой шерстистой тушей, Ник ткнул ее стволом винтовки.
– Готов, – констатировал он и присел на корточки, рассматривая рану.
В следующее мгновение Ник на некоторое время утратил способность дышать. Кровь течь уже перестала, но не потому что запеклась. Рана была покрыта слоем полупрозрачной розовой сукровицы, словно над подсвинком минут двадцать работал психохирург. А рядом, в траве, валялась деформированная, похожая на неровный гриб, пуля. Ее заставили выйти из поврежденных тканей, а потом упорно заживляли рану, но подсвинок потерял слишком много крови и сил и умер раньше, чем рану сумели залечить.
– Черти меня дери! – прошептал Ник, оглядываясь. Вокруг стеной смыкался лес, а над острыми верхушками обычных деревьев уходил в небеса могучий коричневый ствол. И тихо – птиц по‑прежнему не слышно.
Стало вдруг страшно неуютно. Наверняка на него сейчас кто‑то пристально смотрит из зарослей и скорее всего смотрит с ненавистью. Как на убийцу.
Но в конце‑то концов! Он же охотился! Не самку с детенышем пристрелил, и не все стадо положил. Одного‑единственного подсвинка. Ради свежего мяса. Косулю он доел и пошел на охоту только сегодня, когда пришлось бы вновь ужинать таблетками, а кому по нраву питаться таблетками?
Подумав, что оправдывается. Ник сердито подхватил добычу за лапы, рывком взвалил на плечи и зашагал к базе. Винтовка больно давила в бок и пришлось попрыгать, устраивая ее поудобнее. Но ощущение смутной тревоги все равно не покинуло Ника, и он подумал, что в следующий раз выйти на охоту будет очень нелегко.
Птицы запели, когда он прошел полдороги. Разом, будто по команде. Плечи скоро начали ныть под грузом безжизненной туши, и Ник невольно ускорил шаг.
Он приблизился к коттеджу, огибая вчерашние пеньки. Они сплошь были покрыты молодыми побегами, словно не вчера свалил деревья Ник, а несколько недель назад. Побеги жадно ловили местное солнце клейкими зелеными листьями.
Ник замер с ношей на плечах. Когда он уходил, пеньки выглядели как пеньки: свежий срез, светлые колечки на месте бывших веток… Мистика! Не могли же побеги прорасти за два часа, вымахать по полметра в длину да еще покрыться здоровыми листьями?! Хотя, кто знает Селентину? Ник ведь не биолог, а эмбриомеханик. Он привык иметь дело не с изначальной жизнью, а с созданной людьми. Впрочем, механы можно было назвать живыми только с большой натяжкой. С тем же успехом можно назвать разумным корабельный комп. Но ведь не разумен же он в обычном понимании! И программы его неразумны.
«Кто знает Селентину? – подумал Ник снова. – Вон, деревья какие вымахали, по пять километров! Вдруг такими вырастают все срезанные или срубленные?
А с какой стати? Неужели в них просыпается какая‑нибудь скрытая программа?»
– Чушь, – вслух сказал Ник. – Не может такого быть.
Он добрел до коттеджа и сунул добытого подсвинка в холодильник. Вряд ли сегодня у него хватило бы духу приготовить ужин из свежатины. Нервы, чтоб их…
Пытаясь вернуть душевное равновесие, Ник влез в вездеход и за два часа извел все пеньки до единого на площадке подращивания. Даже корни отследил и сжег прямо в грунте. Даже траву обратил в сероватый пепел. Осталась голая коричневая земля Селентины.
Хмуро осмотрев результаты своей работы. Ник сходил на склад и принес с десяток охранных датчиков. Датчики, да еще его верная винтовка были единственными механизмами, которые привозились в рейд уже готовыми. Вдавливая таблетки датчиков в податливый лесс по периметру ростовой площадки, Ник чувствовал себя гадко и неуютно. Словно совершал нечто постыдное или непристойное. Но все же активировал все датчики до единого и запустил неусыпную программу‑сторожа.
«Все, – грустно подумал Ник. – Теперь даже муха к коттеджу незамеченной не пролетит. Только на мух сторож все равно не среагирует, потому что это хороший сторож. Современный».
А винтовку он запер в сейф.
Потом он долго бродил среди проклюнувшихся зародышей: яйца лопнули почти все; в почву из них тянулись жадные стебли эффекторов и стробоводов. Коттеджные группы уже опознались и начали вязаться в системные массивы, отдельные яйца‑зародыши становились единым растущим механом. Сервис‑центр пока тестировался на уровне подчиненных субъединиц, впрочем, он так напичкан мелкими приборами, что расти будет дольше всего, наверное. Громадная сеть зародышей спорткомплекса еще не осознала себя чем‑то целым, отдельные массивы пока оставались независимыми. Дальше всех продвинулся легкоатлетический комплекс и футбольное поле – там и расти‑то особо нечему, дорожки да стойки… А вот медицинский блок отстает, что с ним?
Ник прокрутил статистику роста: почему‑то не хватало кремнийорганики и все тех же валлоидных цепочек. Пришлось подправлять программу на ходу, искать избыток в других массивах и срочно сочинять корректную переадресацию. Это несколько отвлекло Ника, и неясная тревога, захлестнувшая его на охоте, отошла куда‑то на второй план.
Вечером, поужинав опостылевшей еще в рейде синтетикой, Ник засел за комп посадочного бота и поднял в небо еще с десяток зондов. Потом скрупулезно листал отчеты запущенных ранее, потому что автопоиск результата не дал, но и после этого не обнаружил ни одной странности, ни одного факта, ни одной зацепки – ничего, что можно было бы списать на разумную деятельность. Селентина была девственна и чиста, ни малейших следов технологической активности.
– Мистика, – проворчал Ник.
Все, что не укладывалось в привычные рамки и не формулировалось понятными словами, Ник называл мистикой.
Ладно. Предположим, что на Селентине есть разум. Предположим, абсолютно атехнологичный. Гипотетическая биоцивилизация. Кстати, тогда понятны попытки оживить подстреленного свинтуса и абсурдная скорость роста срезанных деревьев. Но! Разум предполагает хоть какую‑нибудь созидательную деятельность. А где на Селентине…
Ник вздрогнул. Супердеревья! Они вполне могут быть искусственными, ибо трудно поверить, что эволюция пощадила бы этих исполинов… Но ведь ты не биолог, Ник. Вдруг они все же естественные?
«А вдруг нет?» – возразил себе Ник.
«Хорошо, что у нас есть помимо них? – Ник пошарил в памяти. – Ничего. Только не до конца заживленная рана на мертвом подсвинке и ненормально большие побеги на пеньках, отросшие за несколько часов».
Кстати, побегов, строго говоря, уже нет. Ник их сжег.
«Черт возьми, они могут быть разумными, но еще слаборазвитыми. Биосредневековье… А супердеревья – это их замки. И периодически они осаждаются неприятелем…
Мистика. А точнее – бред. Но, с другой стороны, что знает Земля о биоцивилизациях, не изучив ни одной, потому что еще ни с одной не столкнулась?»
«Все когда‑нибудь случается в первый раз, – подумал Ник, пожимая плечами. – Однако не будем пороть горячку. Просто отправим на Землю экспресс‑отчет. С голыми фактами и извинениями за внеплановость».
Ник досадливо поморщился. Тут же примчатся контактеры – эти только и ждут возможности куда‑нибудь влезть и что‑нибудь запретить. Объявят супердеревья разумными и выгонят Ника с его недоросшими механами. А он уже успел влюбиться в Селентину. Даже подумывал назвать этот континент Светланой. Ну если не континент, то хоть реку ближайшую…
Но если впоследствии выяснится, что здесь есть разум, Ника взгреют по первое число. Могут вообще из флота выпереть. Есть прецеденты – Гринев, например, или Франк Даусс. Нужно ли тебе это. Ник? Не лучше ли прослыть излишне подозрительным и чересчур дотошным?
Сомнения разрешил писк дешифратора – пришла первая депеша с Земли в ответ на его базовый отчет. Ник вызвал ее на экран.
– О как! – сказал он, приподняв брови. Оказалось, что биологи буквально встали на рога от известия о супердеревьях и уже мчатся сюда, категорически требуя анализов (раздел Био‑АА002, пункты с первого по двенадцатый, кои может проделать комп рейдера через аппаратуру зондов, нужно только переподчинить ему парочку и соответственно озадачить). Результаты НЕМЕДЛЕННО отослать на адрес крейсера «Калахари» и поместить в интерсеть, конференция www.botanik. Кроме того, наличествовал в достаточно вызывающей форме изложенный запрет на дальнейшую работу и обещания санкций, но тут же нашлась спасительная пометка Шредера: «Не обращай внимания, Никки».
– Во, блин, испоганят всю работу, – искренне огорчился Ник. Впрочем, биологи – это все же не контактеры. Те могли бы не обращать внимания на пометки Шредера и вообще вытурить Ника на орбиту, и он не смог бы не подчиниться.
Зато отпала необходимость ломать голову. Вот пусть и разбираются с заживлением ран и аномальным ростом побегов. А он, Ник, займется городком. И будет посылать биологов ко всем чертям, свалив на них заодно и обязательный комплекс общей тест‑программы Селентины.
Связавшись с компом рейдера. Ник создал автономную процессорную область, дал команду на выполнение биораздела, выделил шесть зондов, а потом пошел навешивать на эти зонды дополнительное оборудование – всяческие манипуляторы и кассеты с контейнерами для образцов.
Крейсер выйдет к Селентине через три земных недели, прикинул Ник. Надо успеть вырастить для биологов жилье и биоцентр. Сожрут ведь, если не успею. Как пить дать, сожрут.
Биоцентр на шесть лабораторий он активировал прямо с утра, чтоб не оплошать перед биологами, если вдруг с зародышами что‑нибудь не заладится. Потом подумал и рассчитал вторую улицу, решив не селить биологов в уже готовые коттеджи на первой, а поднять штук пять новых около биоцентра – пускай и живут рядом с работой. К похожему на краба спорткомплексу Ник присоседил пару кафешек‑автоматов, а десятиметровый шпиль метеостанции должен был начать третью улицу. Закладывая все новые и новые зародыши, Ник отвлекся от странностей Селентины, в вездеход не совался с неделю, а на лес даже не взглянул ни разу. Подстреленный кабанчик так и остался лежать в холодильнике – ни времени, ни желания освежевать его и закатить шашлык не случилось. До сих пор процесс роста зародышей до такой степени совпадал с хрестоматийным, что Ник даже удивлялся: обычно в полевых условиях доля зародышей, по тем или иным причинам свернутым в сырьевые, не опускалась ниже семи процентов, здесь же пришлось свернуть всего пять штук, что составляло меньше двух десятых процента. Неподражаемый Питер мог бы быть доволен своим подчиненным.
Тем временем дорос сервис‑центр, и Ник теперь мог слать отчеты на Землю прямо из своего коттеджа. Да и ретранслятор он вырастил помощнее корабельного. Городок медленно, но верно обретал лицо.
Управлять процессом роста теперь тоже можно было не выходя из лаборатории в коттедже. Ник выбирался наружу только для закладки новых улиц и строений‑механов.
С момента получения депеши от биологов прошло десять дней. Коттеджи для них Ник завершил еще трое суток назад, биоцентр дошлифовывал. Все это время биологи почему‑то молчали. Ник удивлялся: он был готов, что его запытают просьбами исследовательского толка, но то ли запросы биологов последнее время стали ниже, то ли эффекторы зондов стали покруче. Впервые Ника потревожили лишь на одиннадцатый день. Комп на столе заулюлюкал и заверещал, как ирокез на тропе войны. Ник, отсыпавшийся после бурной ночки с закапризничавшей программой третьей энергостанции, вяло отозвался:
– Огласите…
– Телеграмма с крейсера «Калахари», – бодро отозвался комп во все саунд‑бластеры. – Никите Капранову, эмбриомеханику второго класса, находящемуся в экспеди…
– Опусти, – поморщился Ник. – Текст давай.
Комп осекся, выдержал положенную паузу и продолжил:
– Просьба от института ксенобиологии Свилена Илкова; предмет – исследование аборигенной флоры; согласование с институтом эмбриомеханики П.Шредера – согласовано.
В интересах получения более полной информации о так называемых супердеревьях крайне необходимо провести дополнительные тесты по прилагаемой программе для детект‑расширителя к стандартному компьютеру космолетчика. Каких бы то ни было специальных знаний для выполнения сего не требуется. Нужно только в точности следовать рекомендациям программы.
Справившись с этой работой, вы, Никита, оказали бы неоценимую услугу современной науке.
Подпись: Руслан Терещенко, доцент био…
– Опусти, – проворчал Ник, вставая. Началось, подумал он.
К телеграмме прилагался необъятный драйвер. Ник сразу же слил его на свой переносной комп.
Ни одного детект‑расширителя ближе, чем на рейдере, не обнаружилось, пришлось тратить несколько минут на поиск описания, час на программу и час на выращивание. За это время яйцо трансформировалось в квадратную коробочку со стандартным разъемом и усиком двухпотоковой антенны. Ник сразу заподозрил неладное и запустил полученный драйвер. Так и есть: первая же рекомендация сводилась к просьбе подчинить компу обычный зонд‑леталку и два шагающих. Ругаясь пуще прежнего, Ник вызвал незанятые зонды, и тут оказалось, что для них тоже нужно выращивать комплект манипуляторов.
Короче, день улетел неизвестно на что. Ник под вечер мельком взглянул на сводку за сутки и, не обнаружив ничего срочного, решил завтра с утра предаться оказанию неоценимой услуги науке. Если только эти чертовы биологи не врут.
Он посмотрел какой‑то тупой боевик времен ядерной войны, с горя хлопнул бутылку «Керкинитиды» и завалился спать.
Назавтра он встал с неясной пустотой в душе. Совершенно неохота было заниматься чужой работой, но разве оставался у него выбор? Да и босс, похоже, не прочь, чтоб Никита попахал во славу науки. Но сначала Ник все же проверил свои зародыши. У тех рост вполне ладился, и подправлять было нечего; только метеостанция потребовала еще два яйца для расширения базового массива сверх стандарта. Ник пожал плечами и принес зародыши – хочет расширяться, пусть расширяется, кто их знает теперешние стандарты…
Полчаса ушло на то, чтобы навесить на незанятые зонды выращенные намедни манипуляторы – манипуляторы были специфическими, ими пользовались только биологи‑профессионалы, и неудивительно, что Ник с ними провозился дольше, чем рассчитывал. Хорошо хоть описание попалось толковое – бывает, на такие перлы наткнешься, что и не поймешь сразу, издеваются над тобой неведомые составители описаний или это просто ты такой непроходимый и дремучий идиот, что не можешь с ходу разобраться в самых тривиальных вещах.
После этого Ник сел за комп и вновь запустил полученный вчера драйвер. С минуту в кристаллах процессорной области вершились таинственные процессы, сути которых Ник никогда не понимал и никогда не стремился понять. Потом шевельнулись шагающие зонды возле крыльца – Ник видел их в окно. Потоптавшись на песчаной тропинке, они вышли на дасфальтовую ленту дороги и разбежались в разные стороны – один на север, второй на юг. Тут же следом от крыльца косо взмыл в небо зонд‑леталка.
И все. Больше от Ника драйвер ничего не потребовал.
– Ну, спасибо! – проворчал Ник ядовито. – Ну, добрый!
Он вышел на крыльцо. Невольно покосился туда, где еще недавно торчали из почвы подозрительные пеньки – там вовсю разрасталась дасфальтовая полоса. Выжженная земля скрылась под сероватой поверхностью будущей дороги. А сквозь дасфальт прорасти никакому дереву не под силу…
Хотя жизнь – штука поразительная. Может, тут, на Селентине, какой‑нибудь особо упрямый побег сумеет взломать даже сверхпрочные связи дасфальтовых макромолекул. Тогда можно будет отослать невинный отчет шефу: так, мол, и так, имеющиеся в распоряжении материалы не отвечают по характеристикам местной специфике, срочно разрабатывайте работоспособный аналог, данные прилагаются… То‑то отцы дасфальта забегают, засуетятся…
Но такого не случалось на доброй сотне миров. Ни разу. Дасфальт неизменно оказывался сильнее жизни, потому что был создан человеком по образцу живых тканей. Эдакий псевдобелковый полимер‑универсал. Бионики угрохали массу средств и сил в его разработку, но, похоже, дасфальт оправдывал все затраченные средства и усилия.
До полудня Ник провозился с метеостанцией – все же интересно было: отчего это зародыш решил вырастить базовый массив сверх стандарта? Ползая по статистическим выкладкам, Ник сверял запросы с хрестоматийными и долго не мог найти отличий. И только перед самым полуднем понял, в чем соль: в большей – на шесть процентов, чем земная, – силе тяжести. А это значит, что у метеозондов чуть меньший радиус охвата. Зародыш недостающую статистику решил компенсировать увеличением числа базовых зондов.
– О как! – изумился Ник. – Умнеем, елы‑палы!
Раньше механы решали эту проблему примитивнее: увеличивали число циклов анализа. Точность при этом падала; правда, не увеличивай метеоавтоматы число циклов, от недостатка статистики точность падала бы еще сильнее. Увеличение же числа зондов влекло за собой целую лавину проблем: энергия – раз, процессорные мощности – два, новая программа с расширением потоков анализа – три, надстройка индикации на новые каналы – четыре… В общем, можно было долго продолжать. Растущие механы до недавнего времени с такими сложностями просто не справились бы. Новые, похоже, решились на риск, и не похоже, чтобы сложности особо их пугали.
«Неужели и программу новую самостоятельно сляпают? – подумал Ник недоверчиво. – Дорастет – проверю!»
Он обедал, когда детект‑расширитель коллег‑биологов истерически заверещал. Ник уронил ложку в миску с таблеточным борщом и помчался к компу.
На экране мигала алая строка:
«Шагающий зонд 2 атакован!»
«Шагающий зонд 2 атакован!»
Упав в кресло. Ник лихорадочно прогнал аларм‑подпрограмму и вызвал полную картинку с датчиков второго шагающего. Экран мигнул и тотчас на нем возникло изображение: зелень, трава, сучья… Изображение немилосердно прыгало и тряслось: зонд резво удирал сквозь заросли.
Ник переключился на задний обзор: там тоже шевелилась зелень. Но в неверные просветы виднелось что‑то движущееся.
Не успел Ник запустить следящую подпрограмму, чтобы вычленила и прокрутила несколько раз нужные участки записи, как зонд выскочил к ручью. На голый вытоптанный пятачок, лишенный даже травы. Было отчетливо слышно, как журчит в русле вода и как шумно минует заросли преследователь. Или преследователи.
В следующий миг из зарослей появилось… появился… появились…
Ник долго не мог подобрать нужного слова.
Обтекаемый двояковыпуклый диск‑линза, парящий в воздухе. На нем – толстый бочонок грязно‑желтого цвета. У бочонка имелась голова с парой больших черных глаз и два шикарных уса‑антенны со стопочкой пластин. Ну, прям, как у майского жука.
И руки у бочонка были – коротенькие и пухлые.
Следом выскочил второй диск, раза в два меньше по размерам. У этого из передней части росли шикарные, чуть изгибающиеся рога. Ну, прям, как у индийского буйвола.
«Я же не биолог», – поразился Ник своим сравнениям.
На втором диске сидела словно бы миниатюрная снежная баба: три шарика разного диаметра, насаженные друг на друга, и два шарика сбоку – руки.
Зонд тем временем перебредал ручей. На несколько секунд он погрузился полностью, и изображение затянулось мутной пеленой воды. Потом вновь прояснилось.
Дисков над ручьем было уже три: появился еще один, самый маленький. Этот вообще‑то больше был похож на морского двустворчатого моллюска, чем на правильную линзу, а наездник его казался уменьшенной копией бочонка, но был, кажется, мохнат до невозможности.
– Вот он! Вот он! – заголосили преследователи. – Лови!
У Ника окончательно отвисла челюсть.
Голосили по‑русски.
В тот же миг изображение на экране дрогнуло и провалилось вниз, словно зонд кто‑то подхватил и поднял.
А потом на Ника глянуло лицо. Очень похожее на человеческое. Только глаза явно больше да уши остроконечные.
– Попался? – сказал человек довольно. – Никогда таких шныриков не видел!
Губы его шевелились вроде бы в такт русским словам, но поручиться Ник не мог: когда он смотрел толково дублированные голливудские фильмы, тоже казалось, что американцы‑актеры шевелят губами в такт русским словам.
В поле зрения влетел один из дисконаездников, заглядывая человеку через плечо. Самый здоровый. Глаза его, два черных пятна, казались кусочками космической вакуумной бесконечности.
Спустя секунду изображение, снова дрогнув, погасло, и экран заполнился самодовольным интерфейсом детект‑программы. Того самого необъятного драйвера.
Это могло значить, что зонд уничтожен. Но Нику почему‑то показалось, что зонд попросту отключили.
Трясущимися руками он слил запись в рабочий каталог и пошел отправлять отчет на Землю.
Все. На работе можно было смело ставить жирный крест. Теперь‑то сюда точно примчатся контактеры. Одна радость: биологов с Селентины тоже попрут, как пить дать.
Ник прокрутил запись раз двадцать, не меньше. Задержал на экране лицо парня‑туземца. Долго и пристально вглядывался ему в глаза.
По земным меркам парню было лет двадцать – двадцать пять. Скуластое решительное лицо; четко очерченные губы; падающие на лоб непокорные вихры… Во взгляде его Ник почему‑то прочитал непонятное веселое упрямство, словно отлавливая шагающий зонд, этот человек нарушал какой‑то таинственный запрет. Цвет глаз Ник определить не смог. Зато кончики ушей, торчащие из‑под темных, со странным зеленоватым отливом волос, разглядел прекрасно.
Кроме лица зонд ничего не смог заснять, но даже сейчас можно было смело утверждать, что парень этот – гуманоид, и морфологически чрезвычайно близок к землянам.
Близок, как ни одна раса освоенного космоса.
«Ну что? – зло спросил у себя Ник. – Убедился? Дождался неопровержимых доказательств, умник? Может, евин, до сих пор индевеющий в холодильнике, – домашний? Любимый евин вот этого самого парня. А ты его – ба‑бах! Из „Стетсера“. Картечью. Хотя нет, не картечью, пулей. Рана ведь была всего одна».
Перед глазами снова встала наспех, второпях заживленная плоть подсвинка. Ник беспомощно таращился на слепой экран компа.
А ведь земному психохирургу понадобилось бы минут двадцать, если не полчаса, чтоб изгнать из тела пулю и затянуть поврежденные ткани. Местные умельцы справились вдвое быстрее. Или втрое.
Невольно Ник покосился в окно, на маячивший в отдалении неохватный ствол супердерева. Словно этот молчаливый исполин мог дать ответ на все вопросы одинокого, затерянного в рейде землянина.
Когда взвыли саунд‑бластеры, Ник все еще находился в ступоре и от неожиданности подскочил в кресле, словно его ужалил скорпион.
«Тревога! К смотровой площадке приближаются посторонние!»
Ник вскочил. Ноги противно дрожали. Он сделал несколько неверных шагов к сейфу с ружьем и замер посреди комнаты. Вытер о брюки мгновенно вспотевшие ладони и бросился к окну.
Но из коттеджа ничего разглядеть Ник не сумел. И тогда он решительно выдохнул, усилием воли унял дрожь в коленках и направился к выходу.
Ружье он все‑таки взял с собой.
Давешнюю троицу симбионтов‑наездников Ник заметил сразу: они шныряли у самой границы обозначенной зоны, рядом со стволом ближнего к ростовой площадке супердерева. Едва Ник появился на крыльце, все трое на миг замерли, зависли над травой.
В тот же миг от ствола отделились сразу два силуэта; Ник прищурился. В одном он узнал того самого остроухого парня, что охотился на биозонд. Вторая – девушка, похожая не то на фею, не то на дриаду. Во всяком случае, было в ней что‑то сказочное.
Ник покрепче сжал ружье. Совершенно непроизвольно.
Ему никогда еще не приходилось иметь дело с инопланетянами. Тем более с доселе неизвестной расой.
А девчонка, похоже, выговаривала парню, причем сердито и резко. Парень пожимал плечами, совершенно по‑человечески, и время от времени вставлял слово‑другое. Девчонка морщилась и возобновляла гневную тираду.
Наконец они заметили Ника. Или просто снизошли до того, чтобы обратить на него внимание. Ник стоял у самого крыльца, переминался с ноги на ногу и пытался унять неприятную дрожь в коленках, которая все не проходила.
Девчонка помахала ему ладонью – иди, мол, сюда. Ник нервно сглотнул и, не зная куда деть руки с ружьем, медленно зашагал в их сторону.
Когда Ник приблизился, парень неохотно шагнул вперед и протянул руку с добычей. Схваченный за манипулятор зонд обреченно болтался «головой» вниз.
– Вот твой шнырик, – хмурясь, сказала девчонка. – Извини, что мой брат схватил его. Это не была охота.
Она говорила по‑русски без всякого акцента. Ладони у Ника мгновенно вспотели, он едва не выронил ружье. Перехватив ружье в левую, правой рукой он осторожно принял зонд и наспех осмотрел. Зонд был включен и готов к самостоятельной деятельности. Ничего остроухий парень с ним не сделал. В смысле – ничего фатального. Тогда Ник опустил зонд на землю и легонько шлепнул по гладкому кожуху. Зонд сразу оживился, вскочил на ноги‑манипуляторы и проворно побежал к крыльцу коттеджа.
– Спасибо, – чужим голосом поблагодарил Ник. – Вы понимаете меня?
Парень с девчонкой загадочно переглянулись, а самый большой симбионт‑наездник радостно, как показалось Нику, запищал.
Чувствуя себя донельзя глупо. Ник лихорадочно пытался отыскать линию поведения. У него едва хватило сил на вымученную улыбку, когда под ногами дрогнула земля. Вернее, не земля, а Селентина.
Толчок был таким сильным, что Ник не устоял на ногах; он даже услышал, как заверещала в коттедже аларм‑система.
«Бедные мои механы», – с тревогой подумал Ник. Во что могли развиться зародыши в условиях землетрясения, не сумел бы предсказать и неподражаемый Пит Шредер, легенда эмбриомеханики. Скорее всего зародыши просто погибли бы. Но крохотный шанс у них все же имелся.
– Землеходы! – взвизгнула девчонка. – Наверх, скорее!
В тот же миг лужайка перед коттеджем вспухла черноземным фонтаном. А следом вспух хваленый земной дасфальт, раскалываясь и крошась, словно слюда.
И пошло. Из почвы лезли иссиня‑черные лоснящиеся тела, похожие на гигантских земляных червей. Вздрогнул и покосился коттедж, но, не устояв перед исполинской силой землеходов, жалобно всхлипнул и схлопнулся, как карточный домик. Землеходы показывались на поверхности и вновь ныряли в землю, словно это была не плотная слежавшаяся почва, а вода в стоячем пруде. Селентина судорожно вздрагивала.
Ник зачарованно глядел, как дорожка кипящей земли движется к нему, движется быстро‑быстро и как‑то до ужаса неотвратимо.
Он даже не успел попрощаться с жизнью: сознание оцепенело, не в силах принять увиденное.
Кто‑то схватил Ника за руку и рывком дернул вверх, к небу. К смутно зеленеющим где‑то вверху ветвям супердерева. Потом Ника перехватили за ногу; мир неожиданно крутнулся, и земля с небом поменялись местами.
– З‑з‑ззз! Хлю‑хлю‑хлю‑хлю! Бз‑з‑ззж!
Звуки напоминали саундтреки компьютерных игр для самых маленьких, карапузов лет четырех‑пяти. Нику даже показалось, что рядом улюлюкает мини‑флиппер.
Но это оказался наездник самого большого из дисков. Тот самый грязно‑желтый бочонок. Ручищи у него оказались будь‑будь: мускулистые, толстые, с плоскими, похожими на лопату, ладонями. Наездник держал Ника за лодыжку, вниз головой, и не похоже, чтобы это его сколько‑нибудь утомляло.
Диск поднимался ввысь, вдоль ствола супердерева, и под Ником распахивалась быстро углубляющаяся бездна. Земля внизу продолжала кипеть. Несостоявшийся земной городок перемалывался, как песчаный замок под ливнем на пляже. На месте коттеджа уже щерился безобразный бурый разлом, обнаживший скрытые глубинные слои почвы. Сервис‑центр обратился в неясные серые обломки на дне конического кратера. Ажурная чаша ретранслятора обреченно валялась на потревоженной почве и напоминала порванную паутину. На месте энергостанции оседало рыжее облако – освобожденная энергия ушла в недра Селентины, но на землеходов это не повлияло – теперь они буйствовали на территории почти доросшего стадиона. Первой улицы, можно считать, уже не осталось: только косые стены крайнего коттеджа‑механа сиротливо торчали из черноземного месива. Когда шпиль метеостанции с грохотом надломился и рухнул на спину гигантского червяка. Ник зажмурился.
Подняли его уже на добрые полета метров. Два диска поменьше дважды мелькнули рядом и стремительно ушли вверх, обдав Ника плотным порывом ветра. Висеть головой вниз на такой высоте – радость сомнительная. Ник боялся шевельнуться. Вдруг симбионт его уронит?
Спустя вечность диск опустился на шершавую широченную полосу. Ник, успевший сочинить себе судорожную эпитафию, нервно сглотнул и повалился на коричневую поверхность. Казалось, каждый нерв дрожит и дергается от пережитого.
Ник с детства не любил высоту. И никогда не думал, что когда‑нибудь будет висеть, поддерживаемый за ногу, над добрым полукилометром пустоты.
Симбионт на диске радостно жужжал, улюлюкал и булькал. Опираясь на руки. Ник приподнялся. Полоса упиралась в толстенный морщинистый ствол супердерева. И Ник понял, что он находится на одной из веток. Под самыми облаками.
Ружье он, конечно же, выронил там, внизу.

2

– Нет, – сказала Криста. – Так не получится.
Ник беспомощно поглядел на нее.
Вроде бы и по‑русски говорит, а ничего непонятно.
– Но мне нужно туда спуститься! Там остались мои вещи, приборы… Связь, в конце концов.
– Внизу ничего не осталось. Да и опасно спускаться туда, куда прорвались землеходы. Вот подожди, загонят их в заповедник, тогда и спустишься.
– Криста, – взмолился Ник. – Я уже три дня торчу на этом чертовом дереве. У меня голова кружится. Я вниз хочу! На поверхность!
– Голова кружится? – удивилась Криста. – Почему?
– Потому что я не привык жить между небом и землей, на ветру!
– Ты не любишь ветер? Ну и сидел бы в дупле, там ветра нет.
– В дупле эти… как их… слизни, что ли. Бр‑р‑р… Лучше уж на ветру.
– Слизни тебя не тронут, я же объясняла. Какой ты капризный, Ник. Ужас.
– Капризный… Вот запихнут тебя в каюту на недельку – я на тебя посмотрю…
– Что такое каюта?
Ник вздохнул.
– Это такое дупло. Только квадратное.
– На твоем ко‑раб‑ле? – тщательно, по слогам выговорила незнакомое понятие Криста.
Именно понятие, а не слово. Потому что на самом деле Криста не издавала никаких звуков. Она была телепаткой. Как и все аборигены Селентины.
– Я ведь объяснял уже, это не мой корабль. Точно так же, как это дерево не твое.
– Не мое, – подтвердила Криста. – Это дерево дядюшки Влоха.
Ник непонимающе уставился на нее.
– То есть? У деревьев все‑таки есть хозяева?
– Не хозяева. Опекуны. Те, кто заботится.
Это стало для Ника новостью. За три дня он успел кое‑что выяснить о социуме аборигенов. Но – вот ведь парадокс! – чем больше узнавал, тем сильнее запутывался.
У селентинцев практически отсутствовало понятие собственности. На чем зиждилось их общество. Ник вообще не смог разобраться. Жили они в лесах, не то общинами, не то вообще как попало. Кочевали. Постоянных жилищ не строили. То бишь не выращивали – биоцивилизация все‑таки. Ник судорожно пытался вспомнить все, чему в свое время учился на спецкурсах, и убедился, что помнит постыдно мало.
Откровенно говоря, на дереве Ник больше всего страдал вовсе не от ветра и не от слизней в дупле. Первый день он свалился от перепада давления – его за несколько минут подняли больше, чем на полкилометра. На второй стало полегче, но остался панический страх высоты. Ник не осмеливался отходить далеко от дупла, да и то только по самому центру ветви, подальше от закруглений.
За эти три дня Ник так и не пришел к однозначному мнению: кто более цивилизован, земляне или селентинцы? Слишком уж отличались они, две расы двух миров. С одной стороны, селентинцы похожи на дикарей: живут в лесу, едят плоды, ягоды, грибы, корешки всякие, иногда – охотятся, иногда – ловят рыбу. Огнем почти не пользуются. Сколь‑нибудь цельного в планетных масштабах сообщества селентинцев Ник пока не углядел, но, кто знает, может, оно и существует. Просто за три дня его не углядишь.
С другой стороны, ни Кристу, ни ее братца Бугу, ни даже с виду безмозглых симбионтов‑левитантов совершенно не смутило объяснение Ника, откуда он, собственно, взялся. Они явно прекрасно понимали, что собой представляют звезды и что собой представляют планеты. Собственно, их больше всего заинтересовал способ, посредством которого Ник перенесся к Селентине из другой звездной системы. Выслушав путаные объяснения, Буга разочарованно протянул: «А… Реактивная тяга…» И к тихому ужасу Ника с разбегу сиганул с ветки, которая возносилась над поверхностью Селентины на добрых полкилометра. Разбежался, резво засеменил по закруглению ветви, а потом оттолкнулся, мелькнул и пропал из виду. Криста проявила больше интереса, причем сразу же, в лоб заметила: способом, который описал Ник, преодолевать пустоту очень долго. Ник еще более путано объяснил, что реактивная тяга суть просто маневровый режим, а маршевый режим суть цепочка нуль‑переходов или пульсация, но физики Ник объяснить не сможет, поскольку не специалист.
Криста вздохнула, но без особого, как показалось Нику, сожаления.
А уж психотехника и психомедицина у аборигенов были развиты – куда там землянам!
О целях своего пребывания здесь Ник рассказывал долго и, в общем, бесплодно. Строить жилища? Но, полноте, здесь ведь хватает деревьев! Люди не живут на деревьях, терпеливо объяснял Ник, люди живут в домах. А зачем? – допытывалась Криста.
Ник с ума сходил от подобных вопросиков.
– А зачем вы живете на деревьях?
– Мы не живем на деревьях, – сказала Криста.
– А где вы живете?
Криста засмеялась:
– Здесь! На Селентине. Здорово, что ты угадал ее имя, Ник. Ты, наверное, очень способный.
Похожая на фею девчонка вдруг грациозно подпрыгнула и заложила лихую мертвую петлю – в полный рост, только чуть изогнувшись. За спиной ее, как показалось Нику, затрепетало что‑то полупрозрачное и эфемерное, вроде тончайшей фаты или призрачного марева, как в жару над дасфальтом. Затрепетало и исчезло. А Криста мягко опустилась на шершавую кору ветви дерева‑исполина. Сохраняя горделивую вертикаль.
Точно, фея.
Скудная ее юбочка из чего‑то растительного во время воздушных упражнений не сдвинулась ни на сантиметр, даже в момент, когда Криста оказалась в положении вниз головой, вверх стройными, словно у балерины, ножками. Ни дать ни взять пупс пластмассовый, у которого юбочка просто нарисована…
Ник тяжко вздохнул. Все‑таки видеть такую девчонку – испытание для любого мужика. Даже если она инопланетянка. Ник тихо радовался, что его вынужденное рабочее отшельничество только началось. Вот просиди он тут полгода без женщины – волком бы взвыл…
Кормили его то кашицей, вкусом подозрительно напоминающей мясной салат, то плодами, вкусом вообще ничего земное не напоминающими, но невероятно сытными, то вообще не пойми чем. Подавали на овальных листьях с загнутыми, как у блюдца, краями. Вместо вилок или ложек пользовались палочками с плоскими концами. Выяснив, что Ник не умеет жить на дереве, Криста весьма непринужденно продемонстрировала ему место в дупле, где можно было справить нужду. Хорошо еще, что пример не показала, а то с этих детей природы станется… Выскользнула из дупла и пропала куда‑то, предоставив Нику самому вникать в тонкости.
А в дупле, как оказалось, даже ручей тек. Эдакий водопровод местного значения. И канализация заодно. Правда, в ручье была не совсем вода, но это уже детали.
В общем. Ник пытался хоть что‑то выяснить об аборигенах, пока не прилетят контактеры. А свою судьбу, чтобы не шипели со злобы, Ник заранее решил объявить пленом. Форс‑мажорными обстоятельствами. Ибо по инструкции любой космолетчик, убедившись, что столкнулся с инопланетным разумом, обязан свернуть все работы, по возможности уничтожить следы своего пребывания, в кратчайшие сроки покинуть место контакта и ожидать прибытия комиссии…
Что‑что, а эту часть инструкции Ник помнил назубок.
Работы он свернул, равно как и следы своего пребывания начисто уничтожил. Точнее, свернул работы и уничтожил следы не он, а исполинские черви‑землеходы, но какая, по сути дела, разница? Единственная проблема – ружье Ника валяется где‑то там, внизу, да, может, еще какая‑нибудь запретная техногенная мелочь. Осиротевшие зонды, останки эмбрионов…
Городок только жаль. Ник успел с ним сжиться. Он вообще быстро сживался с механами, которых выращивал.
А вот покинуть место контакта у Ника не было никакой возможности. То есть абсолютно. Криста просто не пускала его вниз, а каким образом спуститься с супердерева самостоятельно, Ник совершенно не представлял. Не просить же симбионтов, в самом деле? Да и слушаются они селентинцев‑гуманоидов во всем. Не согласятся, поди.
До прибытия группы контакта, по подсчетам Ника, оставалось около недели. Пять местных суток.
– Криста, – спросил Ник, устраиваясь поудобнее. Он присел на неровность коры и оперся спиной о бугорок, размером с добрый вездеход. – А как получается, что вы летаете?
– Летаем? – удивилась Криста. – Разве мы летаем? Мы просто не падаем.
Ну вот. Как прикажете понимать подобный пассаж? Софистика какая‑то.
– Ну хорошо, – согласился Ник. – Как получается, что вы не падаете, даже если сиганете с ветки?
Криста наморщила лоб, задумавшись. Скорее всего она никогда над этим не задумывалась. Все равно что спросить у человека, как он ходит.
– Ну… – протянула она и неопределенно повела руками, словно хотела обнять что‑то огромное и округлое. – Мы не позволяем Селентине себя взять, вот и все.
Очень мило. Локальная отмена законов физики. «Сим велю гравитации быть надо мною не властной…»
– А как? – допытывался Ник.
Криста некоторое время честно думала. Потом досадливо отмахнулась:
– Ник, если уж задаешь вопросы, задавай настоящие, пожалуйста!
Вот так вот. Под настоящими вопросами Криста, вероятно, подразумевала нечто вроде «Зачем люди живут в домах?»
А ведь в сущности требования контактеров не так уж глупы, подумалось Нику. У нас, кажется, мышление совершенно иное. В принципе. Или, как выразилась бы, наверное, Криста – в корне. Тут психологи нужны. Ксенопсихологи. А Никита Капранов – всего‑навсего эмбриомеханик. Правда, хороший эмбриомеханик. Но разве оттого, что он хороший эмбриомеханик, Ник хоть на йоту больше понимает психологию селентинцев?
Есть вопросы. Нет ответов. Вернее, ответы есть, но непонятные.
Контактеры явились даже на сутки раньше, чем рассчитывал Ник. Причем на селентинские сутки, которые почти в полтора раза длиннее земных. Спешили, видимо, выжимали из крейсера все, на что были способны его движители.
Вообще это символично – мчаться к контакту с инопланетным разумом на военном корабле. Было в этом что‑то от дипломатии канонерок, солидное, весомое и непререкаемое.
Где‑то в поднебесье родился рокочущий звук; озадаченно притихли птицы. Ник вскинул голову, но сплошное зеленоватое марево над головой не позволяло рассмотреть ни само небо, ни идущий на посадку бот.
Что ж… На место погибшего городка навелись весьма точно.
– Криста! – заорал Ник, суматошно пританцовывая у дупла. – Ты где? Криста! Буга!
Сейчас Ник был бы рад видеть даже неприветливого братца лесной феи. Кажется, абориген Бута Никиту Капранова невзлюбил. Ревновал, что ли? Поди пойми, что селентинцы вкладывают в понятие «брат» или «сестра»…
Но Криста и Буга куда‑то исчезли на рассвете, по обыкновению оставив Нику еду на листьях. Ник как раз собирался позавтракать, когда услышал идущий на посадку бот.
«Блин, – подумал Ник едва не с отчаянием. – Еще решат, что я погиб… Родным телеграмму отошлют – мама с ума сойдет…»
Относительно спуска с полукилометровой высоты у него не возникло ни единой позитивной идеи.
На крики явилась только неразлучная троица симбионтов. Зависнув в метре от Ника, они в три голоса заулюлюкали и задребезжали.
– Чего – у‑лю‑лю? – зло бросил им Ник. – Мне вниз надо! Вниз! Понимаете, безмозглые вы жучары…
Ник присмотрелся‑прислушался и отметил, что звуки издавали только два симбионта – большой и средний. В основном большой. Маленький вертелся рядом, но молчал.
Тяжко вздохнув, Ник прислонился к своему любимому бугорку. Гул в поднебесье постепенно нарастал.
Криста явилась спустя час.
– Эй! – закричала она, Нику показалось радостно. – Твои друзья упали!
– Упали? – встревожился Ник. Гул садящегося бота затих минут двадцать назад, причем, судя по звукам, сел он совершенно нормально.
– Ага! Упали! Плод, в котором они падали со звезд, раскрылся, и теперь они копошатся на рытвинах твоей делянки. Наверное, плод – это и есть ко‑рабль?
«Господи! – подумал Ник. – Да они просто сели и осматриваются! Ну, Криста, ну, дитя природы! Так и до инфаркта недолго довести».
– Нет, Криста. Корабль остался там, высоко‑высоко. На орбите. А это посадочный бот.
Потом Ник забеспокоился:
– Криста, а землеходы? Там же опасно?
Тот факт, что выращивание городка селентинцы восприняли как что‑то вроде возделывания огорода, Ник принял еще вчера. В конце концов, согласно своему неотрывному от природы мышлению они даже были в чем‑то правы. Хотя сравнение его, эмбриомеханика, который стажировался у самого Шредера, с каким‑то там дачником‑огородником все‑таки немного обижало.
– Землеходов прогнали. Ник. Еще вчера вечером. Кстати, ты можешь спуститься.
– Так пошли скорее!!! – заорал Ник. – Мне нужно к своим!
– Зачем? – насторожилась Криста.
Ник запнулся на полуслове. М‑да. Как объяснить этой простодушной обаяшке, что такое начальство? Что такое флот и что такое штатное расписание? Что такое устав дальнего флота и что такое наставление по работе на внеземных территориях и почему всему этому надлежит неукоснительно следовать? Как?
– Ну… – Он протянул. – Там есть человек, который главнее меня.
– Главнее?
В зеленющих глазах Кристы светилось полное непонимание.
– Ну… Старше. Ответственнее. Информированное. Собственно, это он послал меня сюда выращивать город…
– А! – встрепенулась Криста. – Твой наставник?
– Ну да, вроде того.
– Он упал, чтобы посмотреть, как ты справился? – догадалась Криста. – Тогда он будет недоволен.
«Да уж, – подумал Ник меланхолично. – Недоволен – просто не то слово…»
– Криста, у нас не говорят «упал», у нас говорят «прилетел».
Криста удивилась:
– Почему? Плод ведь не прилетел, а упал. Со звезд. Ну, ты понимаешь, что «упал» – это всего лишь удобная метафора? Мы вовсе не считаем Селентину центром Вселенной, просто принять ее точкой отсчета было во всех отношениях удобно.
– Я понимаю, – ошарашенно промямлил Ник. – Но у нас все равно говорят «прилетел»… Упасть – это когда полет неконтролируемый. И тогда бот… плод получает повреждения. Я могу испугаться, если услышу слово «упал». Испугаться и огорчиться.
Криста снова смотрела на него без тени понимания. Кажется, у нее в сознании не укладывалось понятие неуправляемого полета. Или это она относительно испуга и огорчения недоумевает?
– Ладно, – сменил тему Ник. – Как я спущусь вниз?
Криста встрепенулась.
– Падай… то есть лети, – велела Криста и разом вознеслась метра на три над ветвью.
Ник, понятно, остался стоять, где стоял.
Криста успела отдалиться метров на двадцать; потом оглянулась.
– Ну, что же ты?
– Криста, – беспомощно протянул Ник. – Я не умею летать… То есть я не умею не падать. Если я соскользну с ветки, я просто шлепнусь оземь и умру. Разобьюсь. Переломаю все кости.
Криста вернулась; теперь лицо ее выражало легкую озадаченность.
– То есть ты умеешь только подниматься?
– И подниматься я не умею. Я могу только ходить по поверхности. Или по какой‑нибудь твердой и надежной опоре вроде этой ветки.
– А почему?
Ник только руками всплеснул.
– Ладно, – поспешно согласилась Криста. – Не злись, пожалуйста, я просто тебя плохо понимаю. Ладно, я тебе верю. Но как‑то ведь ты на эту ветку забрался? Когда пришли землеходы. Может быть, ты просто забыл?
– Нет. Не забыл. Меня сюда принесли эти ваши жуки‑шнырики. Вон тот, здоровый.
Симбионт, когда о нем зашла речь, радостно завжикал и заулюлюкал.
– Шнырики?
– Да. Цапнул за ногу, принес на ветку. И бросил. А потом уже вы с Бугой прилетели.
Криста похлопала глазами и вдруг завжикала‑заулюлюкала не хуже симбионта. Все три жучары радостно заплясали над ветвью, беспрерывно скрипя, цокая, бибикая и издавая черт еще знает какие звуки. Хотя нет, самый маленький, похоже, снова молчал, только двигался. Больной он, что ли, и оттого бессловесный? Или просто мал еще?
– Странно, – вернулась Криста к русскому языку. – А почему ты раньше не сказал? Мы думали, ты сам.
– А я думал, вы знаете, – развел руками Ник. И на всякий случай добавил: – Извини.
– Ну, – решительно сказала Криста, игнорируя извинения, – раз шнырик тебя поднял, то шнырик тебя и упадет! То есть прилетит!
«Опустит», – хотел подсказать Ник, но в голову пришла слишком уж неуместная аналогия. И он промолчал. Прилетит так прилетит. Главное, чтобы не упал…
Не в меру активный симбионт неожиданно поддал Нику сзади под колени, и Ник, сдавленно охнув, невольно уселся на диск‑линзу. Бочонок оказался у него между ног; чтобы не упасть. Ник схватился за могучие, не по росту симбионта, плечи и затаил дыхание.
Диск косо валился долу, ветвь уже пропала где‑то вверху. Свистел ветер, вынуждая щурить глаза. В какой‑то момент рядом мелькнула Криста в своей нарисованной юбочке и приклеенной маечке, потом средний симбионт с рогатым диском.
А потом симбионт сделал мертвую петлю, Ник не удержался и с воплем свалился, но оказалось, что высота к этому моменту составляла едва тридцать сантиметров, поэтому в лопатки сразу же толкнулась земля. Селентина. Твердь.
И сразу вслед за этим в глазах стремительно потемнело – за несколько секунд Ника спустили с полукилометровой высоты на уровень моря.
– Оххх… – выдавил из себя Ник и перевернулся набок.
И вдруг ему разом полегчало.
– Эй! – его легонько потормошили.
Ник открыл глаза. Он все еще лежал на траве у подножия супердерева, а над ним склонилась встревоженная Криста.
– Что это с тобой? – спросила она с интонациями медсестры.
– А? – переспросил Ник и прислушался к себе. Самочувствие было в полной норме, словно его только что чинил психохирург.
Впрочем, так оно скорее всего и было. Криста любому земному медицинскому светилу сто очков вперед даст – Ник видел, как она затягивала царапины своему непутевому братцу. Если, конечно, можно назвать царапинами длинные рваные раны, похожие на следы от когтей какой‑нибудь местной рыси.
– Фу… Встаю, Криста. Уже встаю, – пробормотал Ник, действительно поднимаясь на ноги. На миг ему показалось, что снова накатывает дурнота, – но нет, все оказалось в норме.
Посадочный бот класса «Капитан» жабой льнул к Селентине метрах в восьмистах от ствола супердерева. Перепаханная землеходами почва напоминала плацдарм планетарного десанта, где недавно кипело жаркое сражение. Огромные воронки чередовались с целыми терриконами потревоженной и отваленной в кучи породы.
Бот сидел рядом с местом бывшей метеостанции.
Ник искоса взглянул на Кристу и направился к боту.
Криста сначала двинулась за ним, но потом, словно почувствовав тревогу Ника, остановилась.
– Ник! – сказала она. – Я, наверное, не пойду. Потом меня позовешь, ладно?
Стало совсем тихо, даже балаболы‑шнырики заткнулись.
Ник задумался. Наверное, это правильное решение.
– Хорошо, Криста. Как я тебя найду?
– Позови. Я услышу.
– Ладно, Криста. До встречи. И… спасибо. Тебе и Буге. Без вас я бы погиб.
Криста серьезно кивнула:
– Да. До встречи, Ник. Надеюсь, твой наставник не очень рассердится.
И она легко побежала к деревьям – прямо по рытвинам и отвалам. Несколько секунд – и ее поглотила зеленая стена леса. Шнырики, разумеется, исчезли вместе с ней.
Тоскливо поглядев на бывший городок. Ник тяжко вздохнул и побрел к боту.
– Капранов! – окликнули его по громкой связи. – Стоять! Не приближайся к боту!
Ник замер.
– Тебе нужна медицинская помощь? Если да, подними обе руки вверх. Если нет, разведи руки в стороны.
Ник послушно развел руки в стороны.
– Отлично. Извини, ты сначала должен пройти карантин и дезактивацию.
– Уроды, – пробормотал Ник. – Если б не Криста и ее сородичи; никакого карантина точно не понадобилось бы…
Но, понятно, остался стоять на месте.
Теперь он заметил, что справа и слева от него на кучах вывороченного чернозема стоят десантники в легких скафандрах. Вооруженные.
Из грузового трюма бота тем временем вырулил здоровенный походный вездеход «Харьковчанка» со здоровенным красным крестом на борту. Расшвыривая гусеницами комья земли, он помчался к Нику.
Приблизился. Замер метрах в пяти. Двое во все тех же легких скафандрах полезли наружу.
– Здравствуй, Никита, – поздоровался передний.
Ник не сразу его узнал под шлемом – Николай Федорович Гребенников, флотский врач. Перед экспедицией на Селентину Ник проходил обследование именно у него.
– Чего это вы в скафандрах? – удивленно спросил Ник. – Я так разгуливаю – и ничего.
– Из‑за тебя. Ник.
– В смысле?
– Ну, ты ведь имел контакт с аборигенами. Значит, карантин…
– А откуда вы знаете, что я имел контакт с аборигенами?
Гребенников замялся.
– Ник, ты же в рабочем комбинезоне.
– А… – спохватился Ник. – И действительно. Одичал я тут, Федорович, забыл обо всем и о датчиках ваших забыл. Давайте свои хлорофосы, а то я, если честно, замаялся уже в дупле жить.
– Пошли.
В корме вездехода отворился овальный люк в дез‑камеру. Некий англоязычный шутник в приступе остроумия сподобился на двери намалевать череп с костями и ниже написать: «Deathcamera». Единственное, что скрашивало этот безрадостный пассаж, – это ухмыляющийся череп. Выглядел ни капельки не угрожающе, а наоборот, словно подбадривал: «Держись, космолетчик!»
Ник забрался внутрь, улегся на теплый пластиковый пол и блаженно раскинул руки.
Люк задраили, и секундой позже на эмбриомеханика дальнего флота Никиту Капранова обрушился стерильный ионный душ.
– Если заразы нет, – философски заметил Ник, обращаясь к запертому люку и нарисованной мертвой голове, – ее нужно придумать.
Начальник контактеров оказался субъектом на редкость угрюмым и неприятным. Лицо бледное, залысины, тонкие губы, странно бегающие глаза. Будь Ник аборигеном – ни за что не стал бы иметь дело с подобным типом. Звали начальника Геннадий Градиленко и Ника он, похоже, невзлюбил еще до того, как впервые услыхал о его существовании.
– Значит, вы, памятуя о пункте три седьмой главы наставления по работе на внеземных территориях, тем не менее не выполнили ни одной инструкции из этого пункта? – в который уже раз спросил Градиленко, глядя куда‑то выше и левее Ника.
Ник сидел посредине крохотной шестиугольной каюты на легком табурете. Градиленко устроился за столом, и там ему было неизмеримо удобнее, нежели Нику.
– Повторяю, – Ник уже успел стать безучастным, – аборигены сами вышли на контакт. У меня просто не было времени свернуть лагерь и растущие зародыши, случилось непредвиденное. Форс‑мажор. Понимаете?
– Когда вы впервые установили, что Селентина обитаема?
– Достоверно – примерно за полчаса до нападения землеходов на город. В момент, когда просмотрел видеоролик шагающего зонда.
– Значит ли это, что у вас были косвенные доказательства раньше?
– Доказательств не было. Были догадки, подкрепленные логическими натяжками. С тем же успехом я мог и ошибиться.
– Расскажите о своих догадках подробнее.
«Чтоб тебе провалиться, зануда… – раздраженно подумал Ник. – Господи, как только земля таких носит?»
– Послушайте Геннадий…
– Викторович.
– Послушайте, Геннадий Викторович! Может быть, вы сразу скажете, чего вам от меня надо? Я эмбриомеханик. Я выполнял свою работу здесь, на Селентине. Прямых свидетельств обитаемости Селентины не было и быть не могло. Как только я столкнулся с аборигенами, я был готов свернуть городок и убраться на орбиту. Но Селентина не предоставила мне такой возможности, понимаете? Я бы просто погиб, если бы не аборигены. И я не мог самостоятельно спуститься с этого чертова дерева‑переростка, и именно поэтому провел почти неделю в обществе аборигенов. Поэтому, а не с целью запороть вам стандартную процедуру контакта! В состоянии вы это понять? Или нет?
Градиленко холодно воззрился на Ника.
– Извольте отвечать на вопросы, Капранов. Вы обязаны мне подчиняться.
– Обыкновенно я подчиняюсь, – заметил Ник. – И вам подчинялся. Но этот дурацкий допрос по десятому кругу начал меня раздражать.
Градиленко откинулся на спинку кресла и чуть склонил набок голову.
– Так вы будете отвечать или нет?
Ник устало взялся за виски.
– Я уже отвечал. Не один раз. За несколько дней до контакта я охотился в лесу. Подранил кабанчика, потом долго его выслеживал в зарослях. Когда выследил, оказалось, что ему пытались заживить рану. То есть, осмотрев рану, я подумал, что это похоже на заживление методами традиционной психохирургии. А вернувшись на базу, нашел пеньки деревьев, которые срезал только накануне, обросшими молодыми побегами. И это все. Вы бы рискнули на основании таких скудных и неубедительных данных делать выводы об обитаемости неисследованной планеты?
– Рискнул бы, не рискнул бы – это к делу не относится, – сухо заметил Градиленко.
– А я вот не рискнул. Но отчет тем не менее отправил, исправно и своевременно. Что еще вам от меня нужно?
– Мне нужно понять, почему вы не выполнили пункт третий седьмой главы наставления по работе на внеземных территориях…
– Ну все, – рассвирепел Ник.
Он вскочил, швырнул в испуганно пискнувшего Градиленко легкий пластмассовый табурет и решительно направился к выходу. Люк он отворил увесистым пинком, так, что десантник с прикладным лучевиком у каюты невольно отпрянул.
– Э! – Десантник тут же опомнился и попытался схватить Ника свободной рукой за локоть.
– Убери лапы, горилла! – рявкнул Ник во весь голос и пихнул десантника. Очень сильно пихнул, злость помогла. Десантник впечатался в переборку. Кажется, он поверить не мог, что это происходит на самом деле.
– Арестованный! Приказываю остановиться! Лицом к стене! Руки за голову! – окончательно опомнился десантник. Наверное, он навел на Ника свой лучевик, но Ник не видел этого, потому что просто шел прочь по твиндеку. Не оборачиваясь. Не станет же этот вояка стрелять, в самом‑то деле?
На шум, естественно, примчались еще десантники. Ника прижали к переборке и дали знать дежурному офицеру. Когда дежурный офицер явился. Ник заявил, что будет разговаривать только с капитаном и только в присутствии на связи своего непосредственного начальника – Питера Шредера.
Градиленко из каюты так и не появился, и возможно, именно поэтому Ника действительно повели под усиленным конвоем к капитану крейсера «Калахари».
Капитанская каюта тоже была шестиугольной, но по размерам превышала ту, где допрашивали Ника, раза в четыре.
– Арестованный Капранов доставлен, сэр! – отрапортовал сержант из конвоя. Докладывал он по‑английски, отсюда и это «сэр».
Ник поморщился. В работе от конторы Шредера были и свои минусы – приходилось иметь дело в основном с англичанами и американерами. Единственные земляки на «Калахари» – и те из группы зануды Градиленко. Вот повезло‑то!
– Идите, сержант! – велел капитан. С виду невозможно было сказать, злится он или нет.
– Сэр! Оставить ли конвойного?
– Не нужно, сержант. Арестованный не станет буянить. Ты ведь не станешь? – Капитан обратился к Нику, и Ник мгновенно понял – не станет. В этого человека он ни за что не решился бы метнуть табурет. Потому что в каждой морщинке лица, в зрачках, в упрямом абрисе скул, в еле влезающей в мундир груде мускулов капитана читалась такая сила и уверенность в себе, что невольно хотелось съежиться.
– Есть, сэр!
– Когда потребуется, я вызову конвойного.
– Так точно, сэр!
Странно, но ответы сержанта не показались Нику данью пустой муштре. Такому капитану хотелось отвечать четко, отрывисто и непременно добавлять в конце уважительное «сэр!»
Тем временем сержант выскользнул из каюты и затворил тяжелый герметичный люк. Ник откуда‑то знал, что режим герметичности сейчас не включен. Знал он и то, что на военных кораблях использовались только такие люки – никаких перепонок. У военных свои представления о надежности.
– Что, сынок? Достал тебя этот книжный червь? – неожиданно миролюбиво спросил капитан.
– Не то слово, – сумел выдавить из себя фразу Ник. Откровенно говоря, он ожидал разноса, давления, угроз – чего угодно, но только не вот такого устало‑доверительного, почти домашнего тона.
– Он и нас всех успел достать, пока мы к Селентине шли. Так что я тебя понимаю. К сожалению, он тут вроде как шишка – мне приказано оказывать ему и его людям всяческое содействие. В утешение могу сказать, что его люди – совсем другой народ, обычный и свойский. И шефа своего, опять же по секрету, совсем не жалуют. Но – вынуждены терпеть. Так что ты там натворил?
Ник вдохнул побольше озонированного воздуха, пахнущего не то пластиком, не то чуть подогретой керамикой, и одним духом выпалил:
– Да ничего особенного! Когда он в сто первый раз задал мне вопрос, на который я уже сто раз перед этим ответил, я не выдержал и запустил в него табуреткой. И направился в каюту, которую мне отвели. Но ваши орлы меня в коридоре повязали…
Капитан скудно улыбнулся:
– Ты, помнится, требовал связи со своим шефом?
Ник немного смешался:
– Да…
– Терминал там. – Капитан указал на небольшой пульт в одном из шести углов каюты. – Вперед!
Ник взглянул на часы, прикинул, что в Англии сейчас около одиннадцати утра, встал, прошел к пульту, уселся и набрал в адресной строке вызов шефу. Питеру Шредеру.
Ответила заместительница – рыжая английская леди средних лет. Долорес Хиллхардт. Тоже светило эмбриомеханики мировой величины, тетка въедливая и строгая, но ничуть не вредная.
– Ник? – Она даже обрадовалась. – Тебя уже отпустили эти кабинетные крючкотворы?
– К сожалению нет, мадам. Скажите, я могу поговорить с шефом?
– Вообще‑то он занят. У тебя что, проблемы, малыш?
– Откровенно говоря, да.
– Жди, – отрезала Долорес и пропала из кубического экрана.
Спустя минуту экран переключился, и из пространства над пультом на Ника взглянул шеф.
– Здравствуй, Ник. Я рад, что с тобой все в порядке. Я уже посмотрел твои отчеты – проблему с валлоидным синтезом мы действительно прошляпили. Ты молодец. Жаль, что тебе не удалось довести работу до конца.
– Спасибо, шеф, – от души поблагодарил Ник.
– Я слышал, у тебя какие‑то проблемы с контактерами?
– Не то слово, шеф! Я ведь нарушил пункт три седьмой главы наставления… А до того, что мне при этом разворотили всю рабочую площадку, угробили все зародыши и выросшие механы, что сам я вынужден был спасаться на дереве – до этого им дела нет. Кстати, я арестован.
– Арестован? – Брови Шредера сошлись над переносицей. – С какой стати?
– Да все с той же.
– Так! Ты на «Калахари»?
– Да.
– Побудь на связи. Кстати, откуда ты меня вызвал?
– Из капитанской каюты. Капитан был настолько любезен, что предоставил мне эту возможность.
Ник покосился на капитана – тот невозмутимо сидел в кресле и глядел в какой‑то пестрый журнал.
– А… Тогда можешь не висеть на связи. Я все утрясу и сам вызову «Калахари». Сиди тихо и на рожон не лезь. Понял?
– Понял, шеф! – с воодушевлением заверил Никита. – Жду!
Он отключился и встал.
– Капитан! Честное слово, офицеры вроде вас заставляют думать о военных как о людях, а не как о солдафонах. Огромное вам спасибо!
Капитан, казалось, не обратил на его слова никакого внимания. Он отложил журнал в сторону, потер переносицу и словно бы куда‑то в сторону сказал:
– Из‑под стражи я тебя освободить не могу, сам понимаешь. Лучшее, что тебе сейчас можно предпринять, – это тихо засесть в каюте. Поэтому я тебе объявляю капитанский арест. Бессрочный. Учти, без моей санкции Градиленко тебя оттуда вытащить не сможет. А когда твой шеф все утрясет – я арест сниму.
– Спасибо, капитан! – благодарности Ника не было предела.
– Конвой! – Капитан обернулся к пульту.
На пульте неусыпно мигал глазок громкой связи.
– Кстати. – Капитан словно бы вспомнил что‑то и подошел к встроенному в переборку шкафу. Отвел в сторону дверцу, взял что‑то продолговатое, замотанное в камуфлированную тряпицу. – Это не иначе твое?
Он осторожно развернул тряпицу, и Ник увидел свое ружье. Изрядно погнутое и слегка покореженное, но Ник узнал его даже таким.
– Мое…
– У тебя есть вкус, парень. Мои ребята его подобрали… Если б его нашел этот гриб, тебе бы пришили еще и статью о передаче аборигенам техногенных изделий из запрещенного реестра.
Ник судорожно сглотнул.
– Уляжется все – получишь обратно. Его еще можно починить.
– Спасибо, капитан.
Капитан спрятал ружье в шкаф, а в дверь как раз постучалась охрана.
– Сэр! – молодецки рявкнул давешний сержант.
– Поместить его под капитанский арест! – приказал капитан. – Без моей санкции не допускать никого. Повторяю: никого, включая офицеров корабля и гражданских лиц с любыми полномочиями. Местом содержания назначаю выделенную ему каюту. У каюты выставить удвоенную стражу, наряд назначить по распорядку. Выполняйте!
– Есть, сэр!
Сержант качнул толовой, приглашая (или веля?) вытряхиваться из каюты.
На пороге Ник хотел еще раз поблагодарить, но столкнувшись со взглядом капитана, проглотил готовую уже вырваться фразу и молча зашагал прочь следом за сержантом. Чуть поотстав от Ника, шествовали два десантника с лучеметами.
«Поздравляю, Ник, – сказал Капранов сам себе. – Теперь ты дважды арестован».
В каюте он с некоторым даже удовольствием послушал, как клацнул наружный запор, и с многострадальным стоном повалился на откидную койку.
Целых четыре дня Ник провел в полном одиночестве. Едой и питьем исправно снабжала корабельная линия доставки. Под койкой, которую, похоже, давным‑давно не поднимали и не крепили в походном положении, обнаружился пластиковый ящик со старыми журналами. Терминала в каюте не нашлось вовсе – сначала Ник подумал было, что его просто отмонтировали. Но нет, «Калахари» оказался довольно старым крейсером, наверняка построенным еще до колонизации Офелии. Ник валялся на койке, читал журналы и ни о чем особенно не думал.
Первое время.
Но потом, на третий‑четвертый день, в голову потихоньку начали лезть разнообразные мысли.
Как долго ему еще здесь торчать в четырех стенах? Вернее, в шести – «Калахари», похоже, проектировал латентный пчеловод. Все, что только можно было сделать шестиугольным или шестигранным, здесь таким и было. От формы помещений до поручней на стенах и потолке.
Крейсер может пробыть в зоне контакта сколь угодно долго, а запас автономии у такой громадины наверняка исчисляется годами. Из‑под ареста Ника вряд ли освободят, несмотря на обещания Шредера. Если бы имелась такая возможность, шеф бы ее точно уже осуществил. Значит… До Земли – эта успевшая опостылеть каюта, а там – слушание дела, и прощай дальний флот? И кто‑нибудь потом перед рискованным шагом будет думать‑тревожиться: «Ох, вышибут меня из флота, как Гринева, Даусса или Капранова…»
Мрачная перспектива…
Ник вспомнил прибытие на Селентину, свои мысли о том, что космолетчики не любят космос, а любят кислородные планеты. И понял, что был тогда не совсем прав.
Может быть, он и не любил космос. Но все равно стремился туда. Мысль, что отныне предстоит сворачивать в зародыши устаревшие механы и выращивать на замену новые, посовременнее; что придется безвылазно торчать на Земле, в толпе, в мегаполисе; что вряд ли теперь светит всласть поохотиться в неведомой глуши – эта мысль Ника угнетала. Подавляла все его естество. Слишком уж он привык к свободе дальних рейдов.
«Нарвался все‑таки… – подумал Ник с отчаянием. – Но ведь не мог я свернуть программу, не мог, не успевал! Я Бугу увидел буквально за четверть часа до землеходов… Неужели они не хотят этого понять?»
Ник представил лягушачье лицо Градиленко и вздрогнул от омерзения и злости. Может, не стоило швыряться табуреткой? Повилял бы хвостиком, изобразил раскаяние – глядишь, и обошлось бы выговором да штрафом. А так – прощай флот…
Но почему молчит Шредер? Он же обещал…
К вечеру четвертого дня журналы были напрочь забыты; Ник лежал на койке лицом в подушку и чуть не до крови кусал губы.
Щелчок дверного запора буквально подбросил его. Ник вскочил и застыл напротив медленно отворяющегося люка.
Вошел капитан. Плотно затворил люк и внимательно поглядел на Никиту. В руке капитан держал сложенный вдвое лист пластика, похоже, с какой‑то распечаткой.
– Ну, как ты, сынок? – спросил капитан вполне нейтрально.
– Хандрю, – признался Ник угрюмо. – Выпрут меня из флота, похоже.
– А тебе бы этого не хотелось? – поинтересовался капитан. Похоже, вполне искренне.
Ник пожал плечами:
– Да привык я уже… Седьмой рейд. Я ведь двенадцать лет в космосе. Даже не думал, что это так быстро закончится…
Капитан мелко закивал.
– Да. Это затягивает, что и говорить… Вот, держи, это тебе.
Он протянул Нику распечатку.
– От шефа? – с надеждой спросил Ник.
– Наверное, – любой на месте капитана пожал бы плечами. Капитан остался неподвижен. – Я не смотрел.
Ник торопливо расправил лист.
«Ник! – гласила распечатка. – Дело сложнее, чем мне показалось сначала. Придется тебе посидеть под арестом до самой Земли. Будет процесс и следствие, но одно я обещаю наверняка: из флота тебя не отчислят. Я пригрозил свернуть сотрудничество с Управлением, если они вздумают тебя уволить, так что не распускай нюни и не мрачней. А чтоб не терять формы и не облениться, займись‑ка нашей давнишней и любимой проблемой – адресацией параллельного синтеза. Если сумеешь построить корректную и работоспособную модель мультисинтезной программы, дядюшка Пит будет очень доволен… Не хандри».
И – размашистая подпись.
Ник непроизвольно расплылся в улыбке.
– Что? – невозмутимо спросил капитан. – Хорошие новости?
– Лучше не бывает, капитан! – радостно сообщил Ник. – Меня не уволят!
Капитан едва заметно улыбнулся. Похоже, он все‑таки прочел распечатку перед тем, как отнести Нику. Ну скажите на милость, какому капитану громадного крейсера взбредет в голову самолично доставлять послание от шефа какому‑то там арестованному эмбриомеханику из гражданских? Да еще вечером, в неслужебное время?
– Очередное вам спасибо, капитан! Скажите, а терминалом я смогу воспользоваться?
– Арестованным запрещено пользоваться корабельными терминалами…
Ник осекся. А как, собственно, он тогда сможет работать? На бумаге программу не напишешь и не откомпилируешь, и уж точно – не проверишь…
– …но в наставлении ничего не сказано по поводу личных капитанских терминалов, – закончил фразу капитан и заговорщицки подмигнул.
После чего развернулся и вышел.
Ник недолго маялся – спустя четверть часа явился щуплый вестовой с портативным терминалом под мышкой.
– Вот! – сказал он, протягивая плоский брикет Нику. Потом выудил из кармана складную антенну‑георгин и установил ее на откидном столике. – Наводку от корабельной магистрали берет на ура! Работай…
– Спасибо, воин, – вздохнул Ник. – Да не падет на тебя гнев сурового начальства…
Воин продемонстрировал Нику белозубую улыбку и отправился по загадочным (для Ника) вестовым надобностям.
В каюту мельком заглянул охранник с неизменным лучевиком в волосатых лапах, громыхнул запором, и Ник снова остался один.
Впрочем, нет. Не один. Теперь он мог дотянуться до любого человека в пределах обитаемой Вселенной, до любой информации.
Потому что у него появился выход в сеть.
Ник подсел к столику, откинул крышку терминала, запитал его и подсоединил джек антенны ко входному разъему. Терминал пискнул, загружаясь; над столом развернулся призрачный кубик экрана.
Первым делом Ник подключился к родимому спеццентру в Саутгемптоне, отыскал свой холд, наколотил пароль и вошел.
– Отлично, – пробормотал он, шелестя клавиатурой.
Параллельно проверил – на месте ли шеф?
Шефа не было, рабочий день в Англии уже закончился.
– Ладно, – вздохнул Ник, загружая рабочие библиотеки и отладчик. – Параллельный синтез, говорите? Будет вам параллельный синтез от Никиты Капранова! Клянусь своей треуголкой! И только попробуйте обругать метод…
Когда Ник окунался в работу, время переставало для него существовать.
Прошло суток, наверное, двое. Во всяком случае, с начала работы Ник дважды прерывался на сон. Мультисинтезные процессы поглотили все его внимание, все без остатка. В принципе у Ника имелось несколько идей относительно того, как возможно поддержать в растущем механе мультисинтезные процессы. От одной из них Ник и оттолкнулся, но, как водится, по мере медленного продвижения вперед стали неумолимо накапливаться мелкие и очень неудобные проблемы.
Первое: как увязать запросы пробудившейся программы с планировщиком очагов синтеза? Зародыши все одинаковые, но программы роста совершенно друг на дружку не похожи. Будущим механам необходимы совершенно разные компоненты и в совершенно различных количествах и пропорциях. Стало быть, о жесткой планировке и речи быть не может. А дробить единый синтез на несколько субочагов – тоже не выход. Обычная программа все равно будет обслуживать их по очереди, и пока работает один, остальные будут тупо дожидаться своей очереди. Шредер ждал от Ника вовсе не этого.
И Ник резонно подумал: а что, собственно, мешает сдублировать нужное количество раз саму программу? Планировщик выясняет объем и характер будущего синтеза, дробит его на несколько очагов по типу синтезируемых составляющих, и на каждый очаг натравливает копию программы! Естественно, нужно изрядно вылизать и оптимизировать саму программу, но вот это‑то Ник как раз и умел делать лучше всего.
И он ухнул в мир операторов и исполняемого кода. Раз за разом компилируя и отлаживая отдельные кусочки, каждый из которых отвечал за завершенный процесс. Поглощая в неимоверных количествах кофе и приведя шевелюру на голове в неописуемый беспорядок.
Третий день он корпел над терминалом, отрывая взгляд от куба‑экрана только изредка.
Ник не сразу сообразил, что в каюте помимо него находится еще кто‑то – над плечом выразительно покашливали уже с минуту. Деликатно так, без нажима. Отрываться не хотелось, да и нельзя было, поэтому Ник с удовлетворением досмотрел, как вспомогательная подпрограмма совершенно корректно отследила наличие сырья для каждого из будущих очагов синтеза, и с неудовольствием обернулся.
Позади стоял Градиленко, еще двое контактеров – смуглые бородатые ребята – и два десантника из охраны.
– Что такое? – посмурнел Ник. Пока он работал, унылая история с нарушением флотских инструкций успела отойти на задний план и совершенно перестала Ника волновать. Теперь же он вспомнил все – и как швырял табуреткой в несимпатичного руководителя группы контакта, и как Шредер сообщал, что все не так просто, как могло показаться сначала…
– У тебя есть шанс реабилитироваться, – по обыкновению глядя куда‑то в сторону, сказал Градиленко. – Собирайся. Бот на поверхность стартует через четверть часа.
– На поверхность? – недоумевая, переспросил Ник. – Но это же нарушение вашего любимого пункта три седьмой главы наставления…
– Собирайся, – перебил Градиленко. – И не умничай. Вадим, проведешь его.
Сказав это, Градиленко качнул головой одному из бородачей и торопливо удалился вместе с ним. Десантники и второй бородач остались.
Ник некоторое время задумчиво смотрел в проем распахнутого люка.
– Я могу узнать, что происходит? – как можно более дружелюбно обратился он к оставшемуся бородачу по имени Вадим.
– Можешь, – угрюмо ответил бородач. – Мы, похоже, снова сели в лужу.
– Вы – это группа контакта? – уточнил Ник.
– Да.
– А я‑то тут при чем? – удивился Ник. – Опять станете выяснять что, где и сколько раз подряд я нарушил, пока торчал на ростовой площадке?
Бородач отрицательно покачал головой.
– Они сказали, что будут разговаривать только с тобой, – объяснил бородач. – Градиленко как ни извивался, а все равно в итоге был вынужден прийти к тебе.
По глазам собеседника Ник понял, что подчиненные Градиленко ничуть этим фактом не опечалены. Кажется, они недолюбливали своего шефа. Впрочем, стоит ли удивляться?
– Они? Кто – они? Селентинцы, что ли?
– Да. Девчонка и ее приятель. Других мы пока и не видели…
– Буга? Буга не приятель, – заметил Ник. – Буга ее брат.
– Вот видишь, – вздохнул бородач. – А мы даже имен их не сумели выяснить. Как, говоришь, парня зовут? Буга?
– Да. А девчонку – Криста.
– Криста? – удивился Бородач. – Но это же земное имя!
Ник пожал плечами:
– Они телепаты, Вадим. Криста просто выбрала из известных мне имен наиболее соответствующее. Наверняка она называет себя как‑то иначе, но из‑за того, что я думаю о ней, как о Кристе… – Ник развел руками.
Вадим заинтересованно взглянул на Ника.
– Телепаты? Так вот почему они так складно говорят по‑русски и по‑английски… Да ты собирайся, собирайся, время‑то идет…
Понимая, что возражать бессмысленно, Ник засейвил и забекапил результаты трехдневной работы, покинул сеть и погасил терминал. Брать с собой ему было нечего. В сопровождении Вадима и под конвоем безмолвных лбов из охраны Ник пришел в грузовые отсеки крейсера. В одном из них распластался на синтетическом жаропрочном покрытии посадочный бот класса «Медуза». Посудина не особенно поворотливая и маневренная, зато надежная, как молоток, и очень вместительная.
Градиленко уже сидел в боте, пристегнутый и упакованный. Второй бородач – тоже. В багажном отсеке кто‑то тихо переговаривался и изредка доносилось сиплое покашливание. Ник молча уселся в свободное кресло, пристегнулся и глянул в наружный экран. У бота муравьями копошились техники, отсоединяя стояночные разъемы и шланги.
Спустя пару минут начался стартовый отсчет, а еще через некоторое время бот приподнялся и рванул к уже отверзнутым шлюзам. Когда на экране стало сине от звезд, на глаза Ника едва не навернулись слезы.
А потом все заслонил голубовато‑зеленый шар Селентины. Прекрасный и манящий. И где‑то там, под толщей атмосферы, ждала его рожденная в лесу девчонка, сама часть селентинского леса.
Ник чувствовал, что еще не все успел ей сказать. И она ему – тоже.
Чем хороша неповоротливая и маломаневренная «Медуза» – ее практически не трясет в атмосфере. Бот снижался солидно и уверенно, без той легкомысленной болтанки, которая заставляет вспомнить о буйстве стихий и о том, что человек вкупе с творениями своих рук – всего лишь песчинка на ладонях мироздания. Траектория полета «Медузы» и сама была незыблема, как мироздание. Нисходящая гипербола, медленно обращающаяся в пологую спираль.
Невдалеке от места, где бесчинствовали землеходы, был разбит лагерь контактеров. Четыре силикоидные палатки вокруг кострища. Ник едва вышел наружу и это увидел, откровенно отвесил челюсть.
– Х‑хосподи! Что, коттеджик вырастить не смогли?
Градиленко, показавшийся из «Медузы», неодобрительно поглядел на Ника и соизволил процедить сквозь зубы:
– Мы не вправе пользоваться достижениями технологий при контакте со слаборазвитой расой.
– Слаборазвитой? – удивился Ник. – Я бы так не сказал о селентинцах. Они просто другие, вот и все…
– Ты специалист, чтобы делать выводы? – сердито прервал его Градиленко.
– Нет, – честно признался Ник. – Но у меня есть голова, чтобы думать. И еще – я неделю провел с селентинцами бок о бок. Они прекрасно знают, что такое звезды. И что у звезд бывают планеты. И что на многих планетах есть жизнь. По крайней мере рассказ о том, откуда я взялся, их ничуть не удивил.
Градиленко так и обмер.
– Ты рассказывал им о своем инопланетном происхождении? – прошипел он негромко.
Ник пожал плечами:
– Да. А что? Не нужно было?
Градиленко схватился за голову и что‑то тихо забормотал.
Его бородачи тем временем таскали упаковки с провиантом из «Медузы» в складскую палатку. Кто‑то принялся разжигать костер, причем на редкость неумело. Ник сжалился и пришел на помощь – огонь сразу ожил, повеселел и принялся бойко пожирать сначала щепочки, а потом и дрова. Контактер‑неумеха благодарно щурился сквозь линзы старомодных очков в роговой оправе.
Вскоре пришлось снова помогать контактерам – на этот раз греть чай. Варварским способом, на костре, хотя что мешало привезти с «Калахари» банки воды с химподогревом? Наверное, очередная инструкция, до коих был зело падок шеф контактеров. Ник не ожидал, что контактеры окажутся настолько не полевым людом. Теоретики, блин. Кабинетные стратеги. Гении‑заочники. Эх, ма…
Наконец «Медуза» была разгружена и немедленно улетела, вещи перетасканы и упрятаны в палатку, а вся немногочисленная братия Градиленко (семь человек, включая его самого) расселась вокруг костра на бревнышках. Ник был восьмым в этой странной компании.
Чаепитие, по‑видимому, служило контактерам чем‑то вроде ритуала. Неким общим собранием, подведением итогов – наверное, так.
Градиленко дождался, пока ему нацедят в керамическую кружку пахучей густой жидкости, прокашлялся и, словно бы ни к кому не обращаясь, приступил:
– Итак, коллеги? Кто введет новичка в курс дела? Матвей?
– Лучше пусть Гарик, – отозвался один из контактеров. – Гарик дежурил, когда девчонка назвала его, – Матвей кивнул в сторону Ника, – имя.
– Ладно. Давай, Гарик, – велел Градиленко.
Пиротехник‑неумеха поправил очки и виновато поглядел на Ника.
– Прежде всего позволю спросить, – начал он, как показалось Нику, не то смущенно, не то виновато, – вы осведомлены о базовой процедуре контакта?
– Нет, – ответил Ник и свойски подмигнул. – При обнаружении аборигенов мне предписывается сворачивать работы и убираться восвояси.
– Что, кстати, не было проделано, – вполголоса проворчал Градиленко. Не удержался, встрял‑таки.
– Уважаемый, – миролюбиво ответил Ник. У него почему‑то установилось хорошее настроение, даже зануда‑контактер не мог настроение испортить. – Вам приходилось попадать в эпицентр поверхностного землетрясения? Нет? Так вот, нападение землеходов – это гораздо страшнее. Я вас уверяю. И не будем об этом, ладно? Вам уже прищемили хвост однажды, так не заставляйте меня снова звонить шефу!
Градиленко насупился и уткнулся в кружку с чаем. Ник с некоторым изумлением отметил, что его наглый блеф возымел желаемые последствия, и мысленно поставил себе пять баллов за смекалку.
– В общем, – осмелился продолжить робкий Гарик, – мы пытаемся наладить взаимопонимание с аборигенами. Ищем точки соприкосновения, общие понятия, общие константы… До сих пор это срабатывало. На Селентине мы впервые зашли в тупик…
Ник заметил, что Градиленко еще ниже склонился над чашкой, чуть нос в чай не макнул.
– Мы неделю бьемся, но аборигены либо не хотят нас понять, либо не могут. Сегодня утром девушка, с которой мы контактируем чаще всего, рассердилась, накричала на меня и заявила, что, если мы хотим с ними общаться, мы должны вызвать вас.
– Понятно, – кивнул Ник и не смог не съехидничать: – Не могу сказать, что очень удивлен.
– Мы прочли все ваши отчеты о пребывании у аборигенов. Мы пытались вести себя по вашей схеме. Бесполезно. С сегодняшнего утра на нас не обращают внимания – Матвей три часа простоял у подножия супердерева, но никто так и не спустился. У нас нет выхода, кроме как просить вас о помощи.
– А если я откажусь? – Ник склонил голову набок и покосился на Градиленко. Он угадал – ответил, конечно же, начальник контактеров:
– Не дури, Капранов. Пусть твой шеф и большая шишка, но неподчинение прямым приказам и он покрыть не сможет. Не заставляй меня приказывать.
Ник хмыкнул.
– Да я так спросил, абстрактно, – сказал он. – Зачем мне противиться? Ладно, что я должен делать?
– Попробовать стать мостом между нами и селентинцами. Ты должен попытаться понять их. И объяснить все нам.
– Ладно.
– Смотри. – Гарик вытащил из внутреннего кармана книжицу, потрепанную и засаленную. У Ника при виде ее брови неудержимо поползли вверх – не привык он к книгам в таком состоянии. Да что там, он привык к книгам исключительно в электронном виде. Распечатки распечатками, а книги Ник воспринимал как череду строк в экранах терминалов.
– Это руководство по…
«О боже, – мысленно простонал Ник. – И тут руководство… Неужели правительство Земли состоит сплошь из одних непрошибаемых чинуш?»
Но он продолжал покорно слушать. И покорно вникать.
Потому что это временно стало его работой. Здесь, на Селентине, которую он успел полюбить больше, чем все виденные доселе миры.

3

Ветер шастал даже здесь, внизу. От дерева к дереву, от куста к кусту. Налетал неожиданно, спутывал длинные ветви шавош, заплетал их в беспорядочные косы. Ник поежился – скорее по привычке. С некоторых пор он перестал мерзнуть, несмотря на минимум одежды – шорты, легкая майка травянистого цвета да мокасины на шнуровке.
Компьютер и груду всякой мелочевки из контактерского реквизита он перестал таскать с собой довольно быстро, когда понял, что никакого проку от них все равно нет. Только руки занимают да плечи оттягивают. Градиленко попытался на него надавить, но Ник Лишь досадливо отмахнулся: коли поручили программу вести мне, так извольте не мешать, господа теоретики.
В самом деле, пластиковые квадратики с нарисованной примитивной арифметикой и геометрией Кристу заинтересовали только в начальный момент.
– А, система счета и измерений? – взглянув, догадалась она с первого раза. – Зачем ты это принес?
Ник пожал плечами и принялся неубедительно лопотать что‑то насчет взаимопонимания и мостов, как учили его бородачи‑контактеры, но потом сам устыдился этой пурги и честно признался:
– Не знаю, Криста. Мой наставник порекомендовал мне взять это и показать вам.
– Твой наставник? – удивилась Криста. – Но ведь ты говорил, что твой наставник сюда не при‑ле‑тел, а остался дома и ты общался с ним посредством дальней связи.
– Ну, не мой наставник, а наставник земной миссии на Селентине, – поправился Ник. – Я должен его слушаться тоже. Он отвечает за то, чтобы вы, селентинцы, и мы, земляне, получше поняли друг друга.
Криста удивилась еще больше:
– А разве не ты теперь за это отвечаешь? Мы ведь выбрали тебя. Значит, наставником стал ты.
Ник не сразу нашелся, что ответить.
– Видишь ли, Криста, – сказал он, поразмыслив. – Я скорее не наставник, а исполнитель. Я прихожу в лагерь землян и все‑все им рассказываю. Наставник со своими помощниками выслушивают, думают, совещаются и говорят мне, что делать дальше.
– Ага, – фыркнула Криста и смешно наморщила носик. – Все в точности так. Пичкают тебя глупостями, ты пытаешься вывалить эти глупости на нас, мы, естественно, отмахиваемся, после чего ты все наставления забываешь, наконец‑то становишься самим собой и появляется возможность говорить с тобой, как с нормальным человеком. Ник, мне кажется, что этот наставник вместе с помощниками занимает чужое место – твое. Убери всю эту математику подальше, я все равно в ней плохо разбираюсь.
– А кто разбирается хорошо?
– Кто? Те, кому это нужно. Шнырики некоторые. Вот он, например. – Криста показала на самого маленького наездника на летающем диске, того, который все время молчал.
– Он? – изумился Ник. – А он что, разумен?
Криста, кажется, обиделась.
– Ник! Он, между прочим, селентинец!
– Прости, – поспешно выпалил Ник. – Я думал, на Селентине разумны только такие, как ты, только люди.
Криста поглядела на него странно.
– Ну и чушь иногда лезет тебе в голову. Ник! Я бы до такого ни за что не додумалась, даже нарочно.
– Прости, Криста, – искренне извинился Ник. Еще раз. – Я многого просто не понимаю. На Земле разумны только люди, вот я и подумал, что у вас то же самое.
– Только люди? – с внезапной жалостью переспросила Криста. – Бедные вы, бедные… Нет, постой! А тот шнырик, которого поймал Буга? Он ведь брал какие‑то пробы у озера. Ты хочешь сказать, что он неразумен?
Ник едва не поперхнулся – закашлялся и Криста не замедлила увесисто шлепнуть его по спине. Кашель сразу же прошел.
– Э‑э‑э… – протянул Ник, отдышавшись. – Тот шнырик был не живой. Точнее, не совсем живой, хотя в нем присутствуют органические элементы. Я его вырастил, точно так же, как выращивал дома. Понимаешь?
– Нет, – честно призналась Криста. – Если ты его вырастил, как он может быть неживым?
– Ну, понимаешь, его придумали и создали люди. Он – механ, инструмент. Вроде палки, которой ты можешь дотянуться до плода, если рук не хватает. Ты ведь не считаешь палку разумной, хотя она когда‑то тоже выросла?
Криста нахмурилась и некоторое время думала.
– Нет. Это неправильно. У тебя ошибочные аналогии, – заявила она.
Ник пожал плечами.
– Помнишь, я тебе рассказывал, что земляне пошли по механическому пути развития? Из мертвых предметов – камня, дерева, железа – они строили различные приспособления и механизмы, со временем все более сложные…
– Дерево – живое, – рассеянно заметила Криста. – Ник, давай поговорим об этом позже, ладно?
Нику пришлось согласиться.
В общем, еще два дня он брал с собой реквизит, но даже не доставал его из рюкзачка, а на третий резонно подумал – какого черта? И оставил рюкзачок в лагере. Градиленко не замедлил наехать на него по этому поводу, но Ник, почувствовав свою очевидную нужность, осадил шефа контактеров без всякой жалости и церемоний. Не сумел справиться сам? Вот сиди теперь, не вякай и другим не мешай.
Градиленко заткнулся, но (Ник это чувствовал) затаил злобу.
«Ну и пусть, – подумал Ник сердито. – Какое мнение селентинцы сложат о землянах, если одним из первых познакомятся с типом вроде Градиленко?»
Ник и себя‑то не считал достойным представлять всю Землю. Но лучше уж он, Никита Капранов, существо без особых достоинств и далеко не без недостатков, но не Градиленко же…
Ник огляделся, непроизвольно ежась. Казалось, на таком ветру его должен был пробирать озноб, но ничего подобного. Ничего. И, кстати. Ник неожиданно сообразил, что давно уже не чувствует давний вывих левой ноги. Обыкновенно вывих напоминал о себе – ступишь неудачно или споткнешься – и привет. Пару дней хромоты и боли.
На Селентине Ник не вспомнил о нем ни разу.
Поскольку заняться было все равно нечем – а ожидание назвать занятием не поворачивался язык, – Ник плюхнулся у ствола особо раскидистой шавоши, повозился во мху и помассировал ногу.
Нет. Не чувствуется вывих – даже если подняться, поставить ногу на внешнюю часть стопы и легонько перенести на нее тяжесть тела.
А ведь раньше стоило так сделать, и поврежденные в том злосчастном матче связки тотчас начинали противно ныть.
Вздохнув, Ник покосился на ближайшее супердерево, от которого его отделяло метров семьдесят. Могучий ствол возносил ветви и листву высоко в поднебесье. Подумать только, самые старые из этих невозможных растений выше земной Джомолунгмы…
Биологи, кстати, заявили, что супердеревья невозможны. В принципе. Что они нарушают целый ряд фундаментальных биологических принципов и законов. И с присущей ученым непоследовательностью принялись их изучать – вполне невозмутимо, словно существование принципиально невозможных растений их нисколько не смущало.
Ник и сам многого не понимал. На высоте нескольких километров холодно – на той же Джомолунгме сплошные снега, какая зелень, какие листья? Супердеревья этому и не думали внимать – они были покрыты листвой до самой макушки, царапающей небо.
Впрочем, сколько раз жизнь делала на первый взгляд невозможное возможным? Считалось, что жизнь в межзвездном вакууме возникнуть не может. И – здрасте‑пожалуйста! События в заколдованном секторе ADF‑503‑417. Астахов догадался, что принимаемые ими за чужие звездолеты объекты на самом деле являются животными, приспособившимися к обитанию в вакууме.
Считалось, что…
Крупная шишка, пущенная ловкой рукой, угодила Нику прямо в лоб. От неожиданности Ник подскочил и, конечно же, отвлекся от размышлений.
Из ближайших кустов нехотя выступил Буга. Брат Кристы.
– Привет, Ник! – поздоровался он. – К тебе даже подкрадываться неинтересно. Можно топать, можно шуршать листвой и хрустеть ветками – ты все равно не заметишь.
– Привет, Буга. Извини, я задумался.
Буга фыркнул:
– О чем ты можешь задуматься? О своих картинках на пласти‑ке?
– Тебе Криста рассказала?
– О картинках? Нет, шнырик. Самый мелкий. Пожаловался, что загадки на картинках были очень простыми.
Ник смешался.
– Погоди… Но я же никому не показывал эти картинки! Как он мог их видеть?
– Ему Криста нарисовала. Слушай, пойдем к реке сходим, а? Мне рыбы наловить нужно, наставник просил. А когда наставник просит, отказываться как‑то неудобно, сам понимаешь…
– Погоди, Буга! Пойдем, пойдем мы с тобой на реку, только ответь – Криста ведь тоже не видела этих картинок!
– Видела, – перебил Буга. – Как бы она их нарисовала шнырику, если она их не видела?
– Ну, видела, конечно, – сдался Ник. – Но она их не рассматривала, просто взглянула один раз, и все.
– А разве этого недостаточно? – удивился Буга. – Взглянула и запомнила.
– Но она говорила, что не разбирается в математике!
– Так и есть. Не разбирается. Поэтому она и рисовала непонятные картинки шнырику.
– То есть… ты хочешь сказать, что Криста их просто запомнила? А потом воспроизвела?
– Да! Ник, ты находишь это странным? Прости, но я нахожу странным то, что ты находишь это странным.
Ник поскреб в затылке. Ну и ну. Похоже, аборигены обладают фотографической памятью. Или это уникальная способность одной лишь Кристы?
– Буга, – спросил Ник, – а ты смог бы нарисовать шнырику такие картинки, если бы взглянул на них разочек?
– Конечно, смог бы! – не задумываясь, заявил Буга. – Любой смог бы. Что в этом сложного? Запомнил и нарисовал. Каждый карапуз смог бы. При условии, конечно, что он уже в состоянии держать в руках стило или хотя бы веточку.
«Значит, все‑таки каждый, – подумал Ник. – М‑да. Запомним…»
Неприязнь Бути к Нику со временем бесследно прошла, и последние недели они довольно много времени проводили вместе. Если в беседах с Кристой Ник больше узнавал о селентинцах, то общение с ее братом помогало познавать лес. Буга чувствовал себя в лесу примерно так же, как Ник на ростовой площадке или за экраном терминала. Казалось, нет ни единой вещи, ни единого события, которое Буга не был бы в состоянии объяснить, – от внезапного скрипа какой‑нибудь пичуги до причины, по которой засохла во‑он та кривая шавоша.
Они уже шагали мимо ствола супердерева. На северо‑запад, к реке.
– А как мы будем ловить рыбу? – поинтересовался Ник.
– Не знаю, – беспечно отозвался Буга. – Там разберемся, на месте.
– А где Криста?
Буга пожал плечами:
– Не знаю. Кажется, с наставником. Да, точно, я вспомнил, она с утра занята с наставником. Слушай, Ник, ты без нее прожить, что ли, не можешь? Целыми днями с ней болтаешь.
– С ней интересно болтать, – ответил Ник, стараясь не отставать от проворного, как кот, селентинца. – К тому же сейчас это мое задание – болтать с кем‑нибудь из вас.
Буга скептически хмыкнул:
– А я тебе для болтовни не подхожу?
– Почему? Подходишь. Но, если честно, общаясь с Кристой, я узнаю о вас намного больше.
– Ты еще с наставниками не общался, – бросил через плечо Буга.
– Да я готов! – Ник на ходу пожал плечами.
Буга даже остановился, и Ник налетел на его могучую спину.
– Готов? Ну‑ну! – Буга ухмыльнулся. – Что‑то по тебе не скажешь. Тебе еще просыпаться и просыпаться. Ник! Это даже шнырику понятно.
– Просыпаться? – не понял Ник.
– Просыпаться. Ты ведь спишь.
– Я не понимаю тебя, – жалобно протянул Ник. – Объясни, а?
Буга, кажется, озадачился такой постановкой вопроса.
– Что объяснить?
– Ну. – Ник неопределенно пошевелил пальцами рук. – Почему я сплю и как это – просыпаться?
– Спишь, потому что спишь! – веско сказал Буга. – Опять ты о пустом болтаешь. Пошли.
Ник вздохнул. Спит, значит. Спит…
На реке они провели часа два, не меньше. Способ рыбной ловли, избранный Бутой, сперва показался Нику малоэффективным, однако уже к исходу первого часа на берегу оказалось столько крупных рыбин, что Ник в одиночку всех не поднял бы. Второй час Буга посвятил нанизыванию рыбин на необъятный кукан, больше похожий на тонкую, но очень прочную жердь. Кукан этот они взвалили на плечи, причем хвосты некоторых рыбин свисали почти до пояса.
Так и двинулись – впереди Бута, следом Ник, а от плеча селентинца к плечу землянина тянулась жердь с уловом. Ник уныло подумал, что все самые примитивные мосты между различными сообществами почему‑то чаще всего связаны с пищей.
Потом Ник сообразил: раз Буга взял его в носильщики, значит, предстоит увидеть селение аборигенов! До сих пор никого из землян туда не приглашали. Собственно, кроме Ника никого и не могли пригласить, но даже и его не приглашали.
У Ника сразу же разыгралось любопытство – попасть в селение ему хотелось давно. Собственно, о селении несколько раз упоминала Криста, но все как‑то вскользь, неконкретно. Ни кто там живет, ни сколько там жителей – ничего этого Ник не представлял даже приблизительно. Из бесед с Кристой получалось, что далеко не все селентинцы похожи на людей, но из тех же бесед Ник заключил, что никакого принципиального неравенства в связи с этим не существует. Селентинцы разные – и это никого не смущало. Из селентинцев по меньшей мере.
Криста, к примеру, считала равными себе даже с виду безмозглых жуков‑шныриков. Как оказалось, самый маленький из них – математик…
Ветер все завывал в ветвях. Кажется, он даже усиливался.
Не меняя шага, Буга заметил:
– Будет буря.
– Буря? – переспросил Ник. – Сильная?
– Довольно сильная. А ты не чувствуешь ее приближения?
Ник промычал нечто малопонятное, потом честно признался:
– Ну… Я вижу, ветер усиливается. И небо в тучах. Наверное, по этому можно кое‑что понять.
– Можно, – подтвердил Буга. – Только гораздо больше можно понять, наблюдая за животными, если ты не чувствуешь бури сам.
– А ты чувствуешь?
– Конечно, – сказал Буга, не оборачиваясь. – Как ее можно не чувствовать?
– Слушай, – вдруг заинтересовался Ник. – А у вас часты бури?
У него уже ныло плечо от тяжести кукана, но пока Буга был склонен к беседе, Нику не хотелось его отвлекать по пустякам.
– Не особенно. Но случаются.
– Супердеревья не ломает?
Буга засмеялся:
– Нет! Их невозможно ни свалить, ни сломать. Они очень живучие и прочные.
Действительно, сколько Ник ни шастал по лесу последнее время, он не видел ни одного поваленного или сломанного супердерева. И сухих супердеревьев не видел, хотя вывороченных и засохших нормальных деревьев повидал очень много.
В селение они успели одновременно с моментом, когда бурю можно уже было считать серьезной. Деревья стонали и скрипели, кущи полоскались по ветру, как знамена. Супердеревья же стояли недвижимо и незыблемо, и Ник очень удивлялся: с такими размерами и с такой парусностью им полагалось раскачиваться и ломаться, как тростинкам. Но буре они были явно не по зубам.
Ник уже начал беспокоиться, не привалит ли их падающим деревом или не случится ли еще какой неприятности, как вдруг сообразил, что они прибыли на место. В селение селентинцев.
Это было похоже на огромный дряхлый сгнивший пень. И еще – на античный цирк‑амфитеатр. Концентрические террасы спускались к центру «пня»; остатки коры образовывали вокруг селения нечто на манер забора, более похожего на крепостную стену. Там и сям виднелись темные провалы пещер; некоторые были занавешены зеленоватыми… циновками, что ли? В целом, террасы заволакивались обильной зеленью – растениями с необычно большими, не меньше одеяла, листьями. Вероятно, и цветов здесь обыкновенно хватало, но буря заставила их свернуться в тугие кожистые бутоны и спрятаться меж листьев.
– Пришли, – заметил Буга и сбросил с плеча кукан. Ник последовал его примеру. Из ближайшей норы‑пещеры тотчас выбралось несколько… созданий.
Иного слова Ник подобрать не смог.
Одно было похоже на серого богомола, сохранившего, впрочем, следы антропоморфности. Конечностей у него, по крайней мере, было четыре. Зато голова скорее смахивала на велосипедное седло, чем на голову человека, даже с учетом общей карикатурности.
Второй был похож на сказочного гнома – очень толстый и очень низенький человечек с пышной бородой по пояс; на голове седые волосы человечка были схвачены в хвостик, но не на затылке, а на макушке. Этот носил одежду – необъятные желтые шорты на перехлестнутых крест‑накрест лямках.
Третий вообще походил на обыкновенного лохматого пса. Вплоть до репейника в шерсти. Он и вел себя как пес – кинулся к Буге, взлаял пару раз и принялся восторженно прыгать вокруг.
Четвертое создание показалось Нику плохой пародией на Кристу. Оно выглядело совсем как женщина, молоденькая симпатичная женщина, но какая‑то словно бы мультяшная, нарисованная. Слишком большие глаза, непривычные пропорции тела – в общем, героиня какого‑нибудь анимэ в чистом виде.
Вся эта компания издавала разнообразные звуки; Буга их явно понимал. Ник же ничего похожего на речь отследить не смог.
Вскоре к этой четверке присоединилось еще несколько селентинцев, столь же пестро выглядящих и столь же разительно отличающихся друг от друга. Они дружно занялись уловом – снимали рыбин с кукана и растаскивали в разные стороны.
С неба упали первые капли дождя.
– Пойдем. – Буга пихнул Ника в нужном направлении. – Не то вымокнем.
И он увлек землянина к одной из занавешенных пещер.
Краем глаза Ник увидел, как откуда‑то сверху спикировала еще одна похожая на фею туземочка. Эта была почти неотличима от Кристы, вплоть до приклеенной юбочки. Во всяком случае, она отличалась от Кристы не больше, чем любая земная девчонка отличается от одноклассницы.
«Господи, – подумал Ник с тоской. – Ну почему я не контактер и не ксенолог? Мне же в этой каше вовек не разобраться…»
В пещере было сухо и – к великому удивлению Ника – светло. Не так, как снаружи обычным днем, но и не темнее, нежели сейчас, в бурю. Ко все тому же удивлению в пещере нашлась обстановка – столы, стулья, лавки какие‑то вдоль стен, шкафы, уставленные посудой. Но все это было частью пня, диковинными выростами древесины, и поэтому ни стулья, ни стол невозможно было сдвинуть с места.
Широкое, похожее на обычный топчан, только попросторнее, ложе устилали бесформенные мохнатые пледы. Ну не поворачивался язык назвать это шкурами – пледы, и все тут!
– Сейчас поесть принесут, – сообщил Буга, садясь к столу. – Ух, навернем ушицы свежей!
И хитро подмигнул.
«Ушицы? – подумал Ник. – Так ее еще сварить надо. Или не мы одни рыбачили сегодня?»
Действительно, из глубины пещеры показалась… сначала Ник решил, что это Криста. Но это была не она. Возможно, недавняя пикирующая туземочка, а может быть, и нет. В руках туземочка держала поднос, на котором стояли две миски и несколько небольших блюдец. От мисок распространялся ни с чем не сравнимый аромат ухи. Просто умопомрачительный, до голодных спазмов в желудке.
На блюдцах обнаружились: лепешки (невероятно вкусные), какая‑то острая приправа сродни аджике, сметана и две рюмки граммов по сто пятьдесят с прозрачной жидкостью.
Буга первым делом потянулся к рюмке.
– Ну, – сказал он так, будто произносил тост, – с удачной рыбалкой!
Ник по примеру селентинца тоже взял рюмку и опасливо понюхал.
Пахло водкой. Хорошей, идеально очищенной водкой.
Машинально Ник потянулся чокнуться; Буга на секунду замешкался, а потом, словно догадавшись, что нужно делать, потянулся навстречу. Рюмки сухо цокнули, встречаясь; они явно не были стеклянными.
По давней русской традиции Ник коротко выдохнул: «Ху!» и опрокинул содержимое в рот.
Водка. Хорошая водка. Настолько хорошая, что даже закусывать или запивать не хотелось – провалилась в желудок и улеглась томным согревающим слоем.
Уха тоже была прекрасной, причем с тем неповторимым привкусом, который возникает лишь если в котел добавить немного все той же водки.
Ник выхлебал свою порцию вмиг, заедая лепешкой, которую не забывал макать попеременно то в аджику, то в сметану.
Только расправившись с едой, он рассмотрел посуду.
Ложки были явно деревянными, но настолько тонкими, что вряд ли их выстрогали из цельного куска дерева. Напротив, судя по некоторой неправильности формы можно было предположить, что их выращивают. Прямо на кусте. То же и с мисками – они были тонкими и податливыми, как фольга, но форму держали безукоризненно.
– Здорово! – довольно пробасил Буга и откинулся на спинку стула.
А снаружи бушевал ветер и хлестал ливень.
И вдруг Буга напрягся. Словно бы прислушивался к чему‑то.
– Ой, – сказал он не то смущенно, не то обеспокоенно. – Сюда идет наставник. Я побежал…
И он, не замечая протестующего жеста Ника, вскочил и поспешно скрылся в глубине пещеры. Фея‑туземочка молниеносно прибрала со стола посуду, а крошки и тому подобную мелочь вмиг размела стайка невесть откуда взявшихся насекомых, исчезнувших так же неожиданно и стремительно, как и появились.
Ник остался за стерильным, вылизанным до блеска столом – ни жив, ни мертв.
«Господи, – подумал он снова. – Ну почему я не контакте??»
Слово «идет» появление наставника описывало не очень точно. Нику сначала показалось, что напротив, по ту сторону стола разом сгустился воздух и кто‑то похожий на привидение сделал вид, будто перестал парить и теперь сидит на стуле. На месте Бути. Потом туман сгустился плотнее, стал синеватым и мерцающим, как кисель. Или как плоть медузы. И вдруг, почти без перехода, обрел вид человека.
В принципе Ник ожидал, что наставник в конце концов примет облик человека. Хотя бы из присущей разумным существам вежливости. Но он ожидал увидеть почтенного старца, убеленного сединами и умудренного годами.
Как же! Привидение обратилось в молодого, моложе Ника, белобрысого парня. Лет девятнадцати – двадцати.
«И то правда, – уныло подумал Ник, машинально нашаривая на груди пуговицу. – Какая радость высшему разуму обращаться в старика с подагрическими ногами и непременной одышкой? Куда приятнее вот так, брызжать здоровьем и сверкать румянцем».
Пуговицы Ник, естественно, не нашарил, поскольку шастал по Селентине в легкомысленной майке. Сообразив это, он опустил руку.
– Здравствуй, Ник, – сказал наставник.
Голос у него был тоже молодой. А вот интонации – нет. Но и старческими их не назовешь: какие‑то машинно‑бесстрастные, что ли?
– Здравствуйте, – послушно отозвался Ник на приветствие. – Вам известно мое имя?
– Конечно. – Наставник не выразил удивления или досады. – Кристе ведь оно известно? Значит, и мне известно.
– То есть, – Ник по недавно сложившейся привычке тут же взял быка за рога и принялся тянуть информацию, – то есть вам известно все, что известно Кристе?
Наставнику, будь он классическим старцем, сейчас полагалось устало усмехнуться. Юнец, напротив, лишь чуть поморщился, и, надо сказать, это показалось Нику куда более естественным.
Ник вдруг подумал, что здесь, на Селентине, все почему‑то кажется естественным, до странности естественным, без всякой ненужной натуги и показухи.
Она была честной, Селентина, честной перед всеми и со всеми. Даже с землянами, увы, гораздо больше привычными ко лжи и недомолвкам, чем к этой обескураживающей и совершенно бескорыстной честности.
– Почему же – все? – не согласился наставник. – Только то, что она не скрывает. У каждого есть свой потаенный уголок в душе, куда заказан путь даже самым близким.
Наверное, из Ника получился бы неплохой контактер, избери он в свое время эту стезю. Еще пару недель назад он боялся, что не будет знать, как себя вести и какие вопросы задавать. Но на деле все получалось словно бы само собой, и к этому не приходилось прилагать ни малейших усилий. Вот и сейчас нужные слова возникли сами. Подвернулись, вовремя подвернулись:
– Вы считаете, что душа существует?
Наставник едва заметно искривил губы:
– Существует ли бесконечность? Существуют ли отрицательные величины? Существует ли прошлое? В каком‑то смысле – да, существуют, поскольку разум оперирует подобными понятиями, хотя их невозможно потрогать или увидеть. Думаю, и с душой нечто подобное. Причем ни секунды не сомневаюсь, что у землян все обстоит именно так, как я только что обрисовал. Так ведь?
– Ну, в общем, так. Хотя можно поспорить. Только я не вижу смысла. Ну, ладно. Мое имя вы знаете. А как мне вас называть?
– Наставником. Просто наставником. Пусть даже я и не твой наставник. И, кстати, тебя не раздражает манера обращения на «ты»? Я знаю, у вас больше принято вежливое обращение.
– Ничуть не раздражает! – заверил Ник. – Я еще не в том возрасте, когда обращение на «ты» начинает казаться панибратством.
О кажущейся молодости собеседника Ник заставил себя не думать.
– Тебе, естественно, страшно интересно узнать, зачем я захотел тебя увидеть. Так?
– Естественно, – подтвердил Ник. – Очень интересно.
– Увы, – наставник развел руками, совершенно по‑человечески (Ник даже на секунду напрягся, вспоминая, делал ли он при нем подобный жест, но потом сообразил, что при Кристе наверняка делал). – Вынужден тебя разочаровать. Никакого особого умысла у меня не было. Мною двигало чистое любопытство.
– Значит, и наставникам оно не чуждо?
Юнец засмеялся, запрокинув голову:
– Полноте, Никита! Неужели вы, земляне, воображаете нас всезнайками, окончательно потерявшими интерес к жизни? Это противоречит самой природе разума. Разум всегда сознает, что все отпущенное ему время он только и делает, что карабкается вверх по лестнице. А без любопытства кто же станет карабкаться?
– Скажите, наставник, – Ник снова выловил откуда‑то из омута собственных мыслей очередной вопрос, который, вероятно, сумели бы оценить только контактеры, – а насколько выше вы забрались по этой лестнице? Выше, например, меня, среднего землянина?
– Для того, чтобы оценить насколько, нужно стоять еще выше меня. Я ведь, в сущности, ничего не знаю о землянах. Единственный, о котором мне известно хоть что‑нибудь, – это ты. Прибегну к сравнению, достаточно вольному и поэтичному, но при этом довольно жестокому. Так что не обижайся. Видишь вон ту бабочку, что прячется от дождя в пещере?
Ник невольно обернулся, но, конечно же, не увидел никакой бабочки. Стол, за которым сидели они с наставником, отделяло от входа в пещеру добрых пятнадцать метров. Разглядеть какую‑то там бабочку, сидящую в трещинах древесины, не смог бы, наверное, и самый дальнозоркий из людей.
– Ее путь таков: яйцо‑гусеница‑куколка‑бабочка. Если использовать подобную аналогию, ты – яйцо. Я, вероятно, гусеница, готовая превратиться в куколку.
– А Криста? – выпалил Ник. – И Буга?
– О! – улыбнулся юнец. – Они, несомненно, недавно вылупившиеся гусеницы, неугомонные и вездесущие! Они охотно ползают с места на место, поедают листву, резвятся и познают мир.
Ник вздохнул.
Ему не врали. Селентинцу незачем врать.
Яйцо. Всего лишь яйцо, неподвижное и жалкое. Зародыш, заготовка будущей бабочки. Не об этом ли ему неустанно твердили Криста и Буга: «Ты спишь. Ник!»?
О чем же еще, если не об этом?
– Наставник, – сдавленно спросил Ник. – А землянин Никита Капранов вообще способен стать гусеницей? Хотя бы гусеницей, не говоря уже о бабочках? Проснуться?
– Любой, обладающий разумом, способен. Безразлично – землянин или нет. Ты считаешь себя разумным?
Ник снова поискал на груди пуговицу – конечно же, безуспешно.
– И способность к полету – это тоже один из факторов пробуждения? – поинтересовался он.
Юнец неожиданно перестал улыбаться.
– Ник! Способность к полету – это просто сопутствующая мелочь. Ты можешь проснуться и при этом не научиться летать. Если тебе не нужно. Пробуждение – это переход на качественно иной уровень взаимодействия с миром. Ты уже способен постичь это, иначе наш разговор не склонился бы в нужную сторону, да и вообще не состоялся бы. Собственно, тебе осталось только окончательно поверить, в чем я тебе и пытаюсь помочь. Надеюсь, ты сознаешь, что готовых рецептов не существует. Селентина – именно то место, где стоит проснуться. И где легко проснуться. Я сам когда‑то проснулся здесь. И, – наставник вдруг доверительно склонился в сторону Ника, – у тебя замечательная помощница.
Ник глупо хлопнул глазами, а наставник вдруг потерял материальный облик и снова стал синеватым маревом, похожим на привидение. Он становился все прозрачнее и прозрачнее, пока совсем не исчез.
Совсем.
Некоторое время Ник пребывал в форменном ступоре. Он пытался осмыслить все, что сейчас услышал, но в голове кто‑то настырно бухал в большой надтреснутый колокол, отчего мысли норовили расползтись и попрятаться по самым дальним и темным углам.
А потом его позвали.
– Ник! Пойдем скорее! Дождь закончился!
Когда он вышел из пещеры, селение‑амфитеатр сияло мириадами капелек росы, в каждой из которых ослепительно отражалось солнце Селентины. Остро пахло озоном и мокрой листвой. На фоне исполинской, в полнеба радуги – Криста, улыбающаяся зеленоокая дива. Это она звала его.
И – как достойный всему внезапному великолепию фон – громада супердерева чуть поодаль.
«Ой, мамочки», – подумал Ник.
И еще он подумал, что же будет рассказывать контактерам?
– Мне кажется, – хмуро заявил Градиленко, – ты от нас что‑то скрываешь.
– А что мне скрывать? – искренне удивился Ник. – Думаете, я набрел в лесу на месторождение алмазов и втихую его разрабатываю? Так здесь алмазы мало ценятся.
Градиленко кутался в пуховик, который, увы, плохо защищал его от пронизывающего осеннего ветра. То, что Ник был лишь в шортах, майке и босиком, раздражало шефа контактеров еще сильнее.
– Ты сорвал процедуру контакта, – сказал Градиленко. – Отчетов от тебя я не видел уже полтора месяца.
– Коллега, – с чувством произнес Ник. – Напротив, я довольно далеко продвинулся на стезе контакта с обитателями Селентины. И именно поэтому я хочу остаться. Остаться здесь, чтобы окончательно понять и вообразить мост, который можно будет навести между Землей и Селентиной. По‑моему, это вам только на руку.
– Нам на руку твоя помощь, которой мы не видим. Я не понимаю, чем ты занимаешься там, в лесу. Я не понимаю, почему ты не мерзнешь на этом чертовом ветру. Я не понимаю, почему общение с каким‑то летающим жуком для тебя стало важнее, чем общение с людьми. Я не понима…
– Коллега, – проникновенно и очень спокойно перебил Ник. – Если бы вы дали себе труд осмотреться окрест, возможно, вы отыскали бы первые ответы. Это так, совет вам и всем остальным. На будущее.
Бородачи‑контактеры, подчиненные Градиленко, неприкаянно топтались около посадочного бота. Им было тоскливо, холодно и неуютно. И десантникам с прикладными лучевиками тоже было тоскливо, холодно и неуютно.
Земная миссия на Селентине готовилась к отбытию. Готовились все, за исключением бывшего эмбриомеханика Никиты Капранова. Контактеры ничего, ровным счетом ничего не добились здесь – аборигены на контакт не пошли. Тем более обиден был явный успех какого‑то там эмбриомеханика, слыхом не слыхавшего о типовых процедурах контакта и тем более о ксенопсихологии. Градиленко злился. Но вредный экс‑эмбриомеханик, похоже, всерьез вздумал обосноваться здесь. На запретной для любого землянина (кроме группы Градиленко, разумеется) Селентине. И сейчас предстояло решить – считать Капранова членом вышеупомянутой группы или уже нет.
– Между прочим, – заметил Градиленко, – я имею право приказывать десантникам. Одно мое слово, и тебя попросту пристрелят, щенок!
– Бросьте, – фыркнул Ник. С некоторых пор он перестал скрывать естественные реакции – к чему их скрывать? – Не станут они стрелять.
– Ты нарушил закон! Ты нарушил устав!
– Считайте, что я уволился из флота. А что до земных законов – так можете меня и землянином больше не считать.
Ник чувствовал, как напряглась в отдалении Криста – она прекрасно помнила разрушительную мощь человеческого оружия. Правда, в прошлый раз был пулевик и был подсвинок… Ник, как мог, успокоил ее.
Не станут десантники стрелять. Не станут. А если и станут… Что же… Скорее всего Ник их опередит. Он нисколько не собирался подставлять собственное тело под смертоносные импульсы лучевиков.
– Геннадий Викторович! – окликнули Градиленко от раскрытого пассажирского люка «Медузы». – Капитан на связи! Время!
Шеф контактеров еще некоторое время зло ел глазами улыбающегося Ника, потом досадливо махнул рукой и уныло побрел к боту.
Ник, не двигаясь с места, наблюдал, как грузятся в бот его бывшие соплеменники – десантники, контактеры. То есть это они думали, что бывшие.
У Ника на этот счет сложилось свое мнение.
Задраен люк. Пилот сейчас прогоняет предстартовые тесты… «Медуза» неторопливо отрывается от почвы и, ускоряясь, рвется в зенит, в холодное октябрьское небо Селентины. Супердеревья прощально машут ему ветвями.
Странно, но Ник почти не испытывал тоски по дому – в другое время при виде стартующего бота непременно заныло бы где‑то в области сердца.
Почти не испытывал.
Все‑таки он сильно изменился в последние месяцы.
Прошло минут пять; стряхнув наконец оцепенение, Ник обернулся и позвал:
– Криста!
Девушка помахала ему рукой с ветви здоровенной шавоши, с высоты добрых, наверное, тридцати метров.
– Иди ко мне! – позвала она негромко, но Ник ее, естественно, слышал так же ясно, как если бы она находилась совсем рядом.
Он зажмурился и побежал. Все быстрее и быстрее. На десятом или одиннадцатом шаге Ник неуверенно оторвался от земли, между лопатками под тоненькой линялой майкой набухли два тугих кома, а потом на свободу вырвалось еле различимое в свете дня мельтешение чего‑то эфемерного и полупрозрачного, словно у Ника вдруг отросли стрекозиные крылья, и трепетали сейчас за спиной, и трепетали, вознося его все выше и выше.
Уже на ветви шавоши он на секунду обернулся, мельком взглянул на темное пятно посреди лужайки, потом на низкие тучи, в которых скрылся бот с крейсера «Калахари», а потом сгреб Кристу в объятия и радостно прошептал ей в самое ухо:
– Доброе утро!

Ущелье горного духа
Реальная история

1. Блокнот, найденный в тайге

«Я был тогда совсем еще мальчишкой, не помню даже возраст – то ли десять лет, то ли одиннадцать, а может, и все двенадцать. Именно поэтому вам покажется, что воспоминания мои порой слишком ярки, а порой совсем уж полустерты, но ведь прошло уже больше десяти лет!
Почему Буслаев выбрал меня меня в попутчики мог бы сказать только он сам, но вряд ли он жив. Наверное, потому что взрослые идти с ним не хотели, а совсем одному в тайге очень уж тоскливо. Буслаев много разговаривал со мной, серьезно, по‑взрослому, и мне это нравилось. Я называл его Захарычем и мне это тоже нравилось. Задержать меня никто не мог: мать я не помнил (и не помню), отца – очень смутно. Все, что осталось от родителей – это ветхая избенка на краю поселка, пустая и разваливающаяся, да цепочка с медальоном в виде серебристой змейки с красными глазами‑бусинами у меня на шее. В ту пору я жил у старой, как сам поселок бабки Матрены и вечерами читал ей Ветхий Завет, писанный в каком‑то старообрядческом монастыре. Матрена кормила меня и даже подарила кое‑что из одежонки, хотя прожил я у нее всего ничего – перезимовал только. До этого меня ютили поселяне. Отца моего не забыли и часто поминал добрым словом; когда я, четырехлетний, остался один‑одинешенек в родительской избе, люди обо мне позаботились. Пожалуй, сыграло свою роль и то, что я уже тогда умел читать и писать, ведь мой отец был единственным учителем на сотни верст окрестной тайги. Во всяком случае в каждой семье, где мне приходилось жить, я много читал вслух толстые засаленные книги, совершенно не понимая содержания, и изредка писал «грамоты», как называли поселяне письма.
Буслаев был первым, кто ни разу не назвал меня «сироткой» и никогда не гладил по голове. Это сразу подкупило и решил я, что пойду за ним куда угодно, хоть к черту в зубы! Но тогда я еще не знал, что так оно и окажется.
Выступили мы в мае и тайга поглотила нас на целых четыре месяца. Первые пару недель нам изредка встречались охотники‑якуты, а потом пошла такая глушь, что даже звери нас почти не боялись. Вещей у Буслаева было немного, практически все умещалось в ладном выцветшем заплечном мешке, который он всегда называл «сидор». У меня на спине болтался такой же, но поменьше и самодельный. Буслаев доверил мне нести все съестные припасы, спички и часть патронов. Меньшую, конечно, но мне и это ужасно льстило.
Чем занимался Буслаев в тайге я до сих пор не понимаю. На геолога он совсем не походил, хотя имел настоящий геологический молоток и часто пользовался лихим инструментом, смахивающим на подзорную трубу со странной сеткой на линзе. Крепился прибор на легкой алюминиевой треноге. Так же часто Захарыч копал неглубокие круглые ямки, ловко орудуя короткой саперной лопаткой и напевая всегда одну и ту же заунывную песню на незнакомом языке. Что это за песня я никогда не спрашивал. Жилось мне с Буслаевым неплохо – как я уже говорил, он держался на равных и относился ко мне вполне серьезно. Я помогал ему, чем мог, слушал его рассказы о тайге и о жизни в далеком и нереальном городе Киеве, смеялся историям, приключившимся некогда с самим Буслаевым или с его друзьями. До августа наша жизнь протекала спокойно и размеренно, как текут тихие таежные реки.
Изменился Буслаев резко и неожиданно для меня. Мы как раз карабкались по склону безымянного унылого гольца, неожиданно «начальник» замер и коротко выругался, чего с ним никогда прежде не случалось. Я проследил за его взглядом и увидел… как вам сказать? Овраг – не овраг, распадок – не распадок… В общем, представьте себе просто борозду длиной метров сто‑сто пятьдесят. И это прямо посреди тайги. В жизни не видал ничего похожего, хотя вот уже лет десять лес покидаю только на зиму и дожидаюсь весну в поселке своего детства.
Короче, замер мой Буслаев и говорит:
– Леша… пять лосей твоей матери, это же ОНО! Ущелье Горного Ду… Гм!
Я совершенно не понял, при чем тут моя мать и поэтому переспросил:
– Что?
Буслаев кашлянул и осторожно закончил:
– В общем, одно интересное ущелье.
Минут пять он созерцал борозду и окрестности, я стоял да помалкивал, ожидая.
– Считай, что нам повезло! Кто его только не искал!
Внизу, у подножия гольца, Буслаев совершенно неожиданно повесил ружье на сосну и здесь же на сучке оставил все патроны, ссыпав их в кожаную сумку, похожую на большой кисет.
Я глядел на него с испугом, и он объяснил:
– Безоружных он, вроде, не трогает.
– Кто – он? – не понял я.
Буслаев замялся, и я ощутил, что впервые с мая месяца он не скажет мне правды.
– Ну… э‑э‑э… тот, кто ущелье охраняет.
– Зачем же охранять ущелье?
И снова Буслаев задумался.
– Там кое‑что спрятано.
Я помолчал и вдруг неожиданно даже для себя тихо сказал:
– Захарыч! Мне кажется, что ты боишься.
Буслаев замахал руками:
– Вздор, Лешка! С чего ты взял?
Но я чувствовал, что он лжет.
Через минуту он убедительным тоном заявил, что если боялся бы, то ни за что не расстался бы с ружьем, но я молчал и вскоре он оставил эту тему.
Ущелье было вовсе не ущелье, а действительно просто глубокая борозда в теле земли. Причем, в центре она была глубже, чем с краев, словно кто‑то громадный нехотя ковырнул когтем почву, коротко, с размаху. На край обрыва Буслаев меня не пустил. Сначала сам подполз и долго осматривался, потом разрешил подползти и мне.
Дно отстояло от нас метров на сорок, причем посреди отвесной стены виднелся широкий гладкий уступ. Спуститься на него удалось метрах в тридцати левее, но это случилось лишь через два часа, час из которых Буслаев валялся на краю ущелья и что‑то разглядывал, час сидел на корточках у своего рюкзака, листая пухлый блокнот и загадочно бормоча.
На уступ Буслаев взял только моток веревки, молоток, да наспех срубленный и заостренный кол. Спускались мы минут десять, причем я дважды чуть не сверзился с отвесной стены. О Захарыче я ничего не скажу, собой был занят, но сопел тот громче обычного.
В общем, спустились мы еще более‑менее сносно. Уступ хороший, просторный, метра два, а то и пошире.
Вот тут‑то и начались первые странности.
Взглянул я наверх ненароком – батюшки‑светы, вместо двадцати метров крутой земляной стены я увидел по меньшей мере двести! Небо осталось где‑то неимоверно высоко, застряв в узкой щели между стенами. Я, кажется, даже икать начал – если мы десять минут спускались, то сколько же будем подниматься? Да и не могли мы так глубоко забраться, во‑первых не успели бы, а во‑вторых сверху ущелье выглядело куда мельче. Буслаев мне шепчет: «Спокойно, Леха, все нормально». А с самого пот в три ручья. «Как же, думаю, нормально…» Потом соображаю, что на такой глубине в такой узкой расщелине должно быть гораздо темнее, а тут светло, как и наверху.
Буслаев тем временем наладился кол в уступ забивать. Наклонил его к стене, чтоб не выворотило, загнал на три четверти и ну – веревку вязать. «Ага, – думаю, – спускаться будет.»
Сбросил он веревку вниз, подергал – не оборвется ли. Веревка хорошая, крепкая, да и кол он вколотил на добрую сажень. Не должно, вроде, подвести.
– Слушай внимательно, – говорит. – Там, посреди спуска – пещера. Сейчас я потихоньку сползать начну, а ты здесь сиди. Если тихо будет, значит все отлично и я потом тебя позову. Ну, а если, не дай бог, закричу, тут уж лезь наверх и беги пошибче. Но! – Буслаев поднял вверх указательный палец. – Я просто уверен, УВЕРЕН! – что ничего подобного не произойдет. Понял?
Я кивнул.
– Это недолго, минут десять от силы.
Я опять кивнул. Буслаев странно посмотрел на меня и с шумом вздохнул:
– Ну, давай лапу.
Он пожал мне руку, ухватился за веревку и подошел к самому краю обрыва. Я заметил, что он трижды сплюнул через плечо. «Это еще зачем?» – думаю.
Как только он исчез из виду, я снова вверх поглядел, но не успел я и всмотреться повнимательнее, послышался низкий тревожный звук. Гул – не гул, вой – не вой… И сразу же за ним дикий крик Буслаева. Я и не знаю, что нужно делать с человеком, чтобы он так кричал.
Я глядь, а веревка вместе с колом вниз полетела. Не знаю, уж какая пружина меня подбросила, но по стене я карабкался, ровно муха по стеклу. Вой сразу же смолк, я отчетливо услышал как что‑то шмякнулось оземь и вслед за тем стон Буслаева: тихий такой, жалобный. Я застыл, вцепившись пальцами в неровности подъема.
Взобрался я к этому моменту метров на пятнадцать, не меньше. Верхний край стены оставался таким же далеким; я покосился вниз и обомлел: уступ был прямо подо мной, ногой можно дотянуться. Куда ж я лез все это время?
Помню, руки‑ноги у меня сами собой разжались и обмякли, и я брякнулся на уступ, благо невысоко, носом прямо в дырку от кола. Дрожь меня бьет‑колотит, и поделать ничего не могу. А внизу стонет Буслаев.
Тут меня следующая веселая мысль посещает. Веревка улетела вниз вместе с колом, это я видел совершенно ясно. А дырка в земле осталась маленькая, круглая и ровная – в аккурат нос мой только и влазит. Если кол вырвало, то почему не сковырнуло приличный ком земли? Забит‑то он был с наклоном от обрыва, не меньше чем на метр в почву вогнан! Здесь же – дырочка и ничего более. Выходит, кол просто выдернули, хотя как это можно сделать? «А что? – думаю. – Высовывается из стены рука, сильная такая рука, волосатая, хватается за кол, выдергивает и исчезает в стене.»
Вы пробовали когда‑нибудь вырвать забитый в землю кол? И не пробуйте. Все равно, что пытаться выпить Лену‑реку.
Тут внизу опять стонет Буслаев.
Не знаю уж, о чем я потом думал, что делал? Очнулся внизу, рядом со стонущим Буслаевым. Тот жив, но без сознания, левая нога нелепо вывернута, как и не его. И воспоминание мимолетное: черный, тянущей затхлостью зев пещеры. На миг, на секунду. Но осмысливать некогда – хлопаю по щекам Буслаева.
Пришел в себя он на удивление быстро. «Нога!» – шепчет. «Сломана?» – ужасаюсь. Сломать ногу черти‑где, в глуши… Я ж его не дотащу! «Кажется, вывихнута. Ну‑ка дерни!» Хватаю за ступню, рву на себя, что‑то противно хрустит, Буслаев орет как… как… словом, громко и жутко орет, но нога у него, гляжу, уже вроде бы как своя. Прямо, то есть. А Захарыч‑то мой о ней тут же и забыл. Глядь вверх, на пещеру и тихо так говорит:
– Помоги мне встать!
Помогаю. Кое‑как проковыляли мы с полсотни метров. Буслаев оглянулся – пещеры отсюда уже почти не видно. Ковыляем дальше и тут соображаю я, что снизу ущелье выглядит куда мельче, чем с середины, с уступа. Как и сверху, метров на сорок. Голова идет кругом.
Через полчаса выбрались мы из этой чертовой борозды. Дно постепенно поднялось и ущелье незаметно сошло на нет.
– Отдохнем! – просит Буслаев и садится на выворотень. Я хотел тоже сесть, да, думаю, лучше за мешками сбегаю. Так и говорю:
– Я за сидором, быстро!
Буслаев вдруг весь побелел и впервые за все время как заорет на меня:
– Куда? Ну‑ка, вернись! Не смей туда ходить!
Поворачиваюсь я, и холодно так ему:
– Шалишь, Захарыч. Пропадем ведь без ружья, без припасов…
И бегом по краю обрыва. Сбоку тянется ущелье, стараюсь туда не смотреть. Когда я вещи подбирал, вроде опять тот чертов гул послышался, но тише, чем в первый раз. Жуткий звук, надо вам сказать! Людям такие не по ушам.
Короче, подобрал я мешки – и деру. Сидор буслаевский за плечи закинул, свой спереди нацепил. После ружье лесиной с дерева сбросил, патроны тоже, и назад, к Захарычу. Тот, меня увидев, аж дышать снова начал от облегчения.
– Леха! Леха! – твердит.
Поковыляли мы дальше. Нога у Буслаева распухла, сапог даже не снимался, но дня примерно через три, говорит, пошла боль на убыль, а еще через неделю здоров был мой Захарыч, ровно огурчик с грядки, шагал, будто на параде. Правда, когда я на него не смотрел, все прихрамывал.
До поселка дохромали мы спустя месяц. Буслаев потом говорил мне, что вовек не забудет этого похода, что я – настоящий мужчина, что он мой вечный должник… А я нервно теребил медальон на шее, не зная куда девать руки от смущения. Рассказывал всем, как я тащил его почти десять дней, на себе, сквозь тайгу, хотя на самом деле какое там тащил? Поддерживал только. Но поставьте себя на мое место и поймете, что меня, мальчишку, просто распирало от гордости.
Лишь об одном Буслаев помалкивал: об ущелье. И мне запретил болтать, строго‑настрого. Он ушел осенью с якутами куда‑то на юго‑запад, в сторону Сонгара. А оттуда, наверное, в далекий город Киев. А я остался зимовать в поселке. Сотни раз пересказывал я поселянам историю наших странствий. Но обещание, данное Захарычу, сдержал: в тот год ни одна живая душа не узнала об ущелье.
Объявился Буслаев в начале весны. Я радовался, ровно щенок при виде хозяина. Буслаев тоже лучился радостью; руку потряс, по плечу хлопнул, чуть с ног не сбил. И тихонько так спрашивает сразу же:
– Не проговорился?
Я отчаянно замотал головой.
– Мужчина! – похвалил Буслаев и по секрету сообщил: – Скоро снова туда отправимся.
Он уехал почти на месяц, а когда вернулся – стоял уже май. С собой Буслаев привез несколько длинных прямоугольных ящиков, не особо, впрочем, тяжелых. Нашли якута с оленями, незнакомого; договорились, что он нам поможет, потому что все ящики Буслаев вознамерился тащить с собой. Пока все приготовили да наладились в путь, уже и май прошел.
Якута звали Малча. Олени несли на спинах буслаевские ящики (мы вложили бездну фантазии и все же ухитрились приспособить покорных зверюг к этому нелепому, в общем, грузу). Мы сами шли пешком. Захарыч часто спорил с Малчей по поводу дороги и путь наш поэтому живо напоминал хаотичный след чернильной мухи на чистом листе. К унылому гольцу мы выбрели спустя месяц и неделю, и то, по‑моему, случайно. Буслаев повеселел и напыжился, а якута едва не хватил удар от испуга. Я уловил его слова, потому что немного понимаю якутов. Малча сказал по‑русски «ущелье» и по‑якутски не то «горного духа», не то «желтого духа», затрудняюсь точно перевести. Тогда‑то я впервые и услышал о Горном духе. Слова Буслаева год назад не в счет, он ведь их фактически так и не произнес, но теперь я их отчетливо вспомнил.
События прошлого лета представились мне совершенно в ином свете. Я не считал себя суеверным или боязливым, но не забывайте, сколько лет мне тогда исполнилось.
Малча в считанные минуты сбросил груз со спин своих олешек и поспешно удрал – другого слова я не подберу. Мы с Буслаевым остались наедине с тайгой, чертовым (вернее – духовым) ущельем и грудой продолговатых ящиков.
Дня три мы их перетаскивали к ущелью, еще пару дней Буслаев их распаковывал и собирал на краю обрыва какие‑то диковинные конструкции, похожие на ажурные трехногие елки, оказавшиеся в итоге не более чем подъемником. Установили его на самом краю, над уступом. Три ящика остались нераспакованными и их спустили на уступ.
Потом разразилась жуткая гроза и мы долго отсиживались в палатке, которую на этот раз захватили. Безостановочно хлестал сумасшедший ливень, а в унылый голец раз за разом лупили ветвистые фиолетовые молнии. Ночью мне несколько раз чудился тот самый тревожный вой и я просыпался, подолгу вслушиваясь в шорох дождя. Еще с неделю мы бездействовали, потому что размокшая земля превратилась в полужидкое болото, а на дне ущелья сплошной мутной лужей пузырилась собравшаяся со всей окрестной тайги вода, причем весело журчащие ручейки постоянно эту лужу подпитывали. Как‑то утром Буслаев спросил, не слышу ли я по ночам странных звуков. «Воя?» – напрямик спросил я, теребя отцову цепочку со змейкой и Буслаев отвернулся. Значит, не чудилось…
А вскоре у нас пропал котелок. Чудеса прямо, всю неделю оставался на ночь у кострища – и ничего, а тут вдруг словно сквозь землю канул. Куда он делся – ума не приложу! Захарыч неуверенно грешил на медведя, но я‑то знал, что косолапый скорее унес бы нас двоих вместе с палаткой, чем пустой и выскобленный до блеска котелок. И потом: нашел чем успокоить мальчишку‑подростка – медведем!
Пару дней мы шастали по округе с ружьями наперевес (я забыл написать: Захарыч еще весной подарил мне ружьишко тридцать второго калибра, чем привел в неописуемый восторг). Медведя, равно как и любых следов его пребывания, не нашли, зато подстрелили молодого изюбра и пекли куски мяса прямо на костре, насадив их на шомпола. По молчаливому соглашению ружья к обрыву мы не подносили, оставляя в палатке.
За это время тайга подсохла и мы вернулись к ущелью. Подъемнику дождь ничуть не повредил, а вот ящики на уступе до половины увязли в грунте, пришлось их откапывать. Всего за день, работая как одержимый, Буслаев собрал на уступе довольно странную вещь. Теперь я могу сравнить ее с буровой вышкой в миниатюре, хотя кое‑что примешивалось и от все того же подъемника. Крепил и устанавливал Буслаев все на совесть, вгоняя металлические прутья в землю по самые шляпки, болты завинчивал до упора и даже чуть‑чуть крепче. По‑моему, свалить эту махину было было не под силу и пароходу «Амгуема», который я несколько раз видел на Лене‑реке, пусть бы он и забрался на наш уступ. Буслаев повеселел, напевал свою заунывную песню; напряжение последних дней как будто спало…
Чертовщина началась неожиданно; я наблюдал все это сверху. Как раз опустил Буслаеву большой прямоугольный железный лист. Захарыч прислонил его к стене и повернулся к своей махине. Я гадал, куда он будет прилаживать эту пластину, и тут заметил, что она медленно отделилась от стены и падает на Буслаева и его конструкцию. Вернее, момент начала движения я пропустил, увидел пластину уже в падении.
Этот жалкий металлический лист, который я спустил одной рукой, весящий не больше тридцати килограмм, кто бы мог подумать! – смел с уступа все: и плоды буслаевского труда, и его самого. Я и вскрикнуть не успел, все оказалось на дне ущелья. «Опять!» – подумал я и со всех ног припустил вдоль борозды, чтобы попасть вниз кружным путем. Через пару минут я уже был там.
Бог мой! Машина выглядела так, будто свалилась вовсе не с двадцати метров на податливую, еще толком не просохшую почву. Казалось, она рухнула из поднебесья на гранитные скалы. Говоря грубо, машиной она более не выглядела. Так, разрозненные металлические обломки, искореженные до неузнаваемости.
Сам Буслаев, напротив, не пострадал. Он потерянно застыл на коленях перед останками. У меня отлегло от сердца. Машину, конечно, жаль, но главное – Захарыч цел. Каюсь, но второй раз вести его через тайгу мне ни чуточки не хотелось.
Я ждал, когда он опомнится. Дух и его пещера совершенно вылетели у меня из головы. А зря.
Здоровенный ком земли обрушился Буслаеву на спину, опрокинув его, словно жбан с квасом. Следующий сбил с ног меня. Лежа на спине и прикрываясь руками я взглянул наверх, на уступ. Там кто‑то копошился! Комья земли летели в нас безостановочно; Буслаев шипел и кашлял, пытаясь встать.
Так продолжалось с полминуты, потом кто‑то на уступе приподнялся и взглянул на нас. Я пытаюсь описать именно то, что чувствовал в тот момент, каким бы нелепым и странным мое чувство не казалось.
В общем, представьте, что на вас взглянула большая куча земли, только что добросовестно вынутая из вырытой вашими же руками ямы. Представили? А теперь примите во внимание наши взвинченные до отказа нервы, учтите память о прошлом разе и полную тишину? Учли? Ну, а теперь свалите себе на голову что‑нибудь тяжелое и вы приблизитесь к нашему состоянию в тот миг.
Эта куча земли, что подглядывала за нами, взвилась в воздух и погребла нас под собой. Оглядываясь, мы выбрались из‑под нее чуть живые, а новая уже глядела на нас с уступа. Я уже приготовился ко вторичному погребению, но Буслаев вдруг, странно крикнув, схватил ком земли и швырнул на уступ.
Куча тут же спряталась!!!
Я чуть не упал. Не успел: секундой раньше на нас стала падать ВСЯ СТЕНА УЩЕЛЬЯ. Медленно и неумолимо.
– В сторону! – закричал Буслаев с надрывом.
Но все бесполезно. От этой лавины убежать мы уже не успевали, а выбраться из‑под нее я не надеялся. Тем не менее я отпрянул и жалко прикрылся руками. Вопль мой был истошным и безнадежным.
Говорят, перед смертью вся жизнь проплывает перед глазами. Не знаю, ни о чем, кроме смерти, тогда не думал.
А она не мешкала.
С легким хрустом стена проломилась на мне и обратилась в пыль, осев на дно ущелья большим облаком.
Некоторое время я не мог вдохнуть. Сердце бешено колотилось; должно быть, стук его доносился до самого верха, на обрыв.
От стены на самом деле отделился всего лишь тонюсенький пласт, не толще граммофонной пластинки, но мы‑то этого знать не могли! Знакомый низкий вой зазвучал на этот раз без злорадства. А что же Буслаев? Я обернулся, нашаривая его взглядом.
Не Захарыч мой родной стоял рядом – не представляю как вам и сказать… Тварь, чужое создание, воплощение детских страхов. Я не смогу ее описать, человечество не придумало таких слов. Но взгляд твари я, наверное, запомнил навечно: он способен любую живую душу обратить в пепел.
Мне показалось, что цепочка на моей шее превратилась в струйку раскаленного металла, а змейка в сплошной комок непрерывной боли. Я бросился прочь, совершенно не помня себя, куда понесли ноги и ЭТО – я знал! – бросилось за следом. Никогда я не бегал так быстро и так отчаянно.
А сзади настигал топот, все ближе и ближе, но нет, нет, успокойтесь, это был просто Буслаев. С перекошенным лицом, потный и испуганный, он бежал совсем рядом.
Не знаю, кто заставил меня увидеть его ТАКИМ… И каким он увидел меня, тоже не знаю, спрашивать не хочу и никогда не захочу.
Бежали мы, задыхаясь и хрипя, часа два. Вокруг было тихо. Проклятое ущелье не хотело отпускать нас: справа и слева все так же тянулись сорокаметровые стены и только вверху, чистая и голубая, виднелась полоска неба, желанного и безопасного.
Ущелье отпустило нас через четыре дня. К этому времени я дошел до грани бреда. Отчасти – от пережитого, отчасти – от голода и усталости. Когда не осталось сил бежать, мы просто брели; тело работало само, без участия разума.
Читая эти строки вам не представить наш ужас, для этого нужно попасть в ущелье и разозлить Горного Духа.
Потом мы долго тащились через тайгу. Питались ягодами и грибами, а это не очень сытная диета. Потеряли счет дням, скитались, словно дикие звери, пока не вышли к какой‑то речушке, там еще был заброшенный прииск. Здесь нас подобрали, изможденных и полусвихнувшихся, геологи.
Окончательно я пришел в себя поздней осенью, в поселке, когда прощался с Буслаевым. Он вновь уезжал на запад, в Киев.
– Прощай, Леха! – говорил он. – Мы снова выкарабкались из этого ущелья. Знай, я вернусь летом и уже не буду таким дураком. Я вернусь не один, и не с пустыми руками, и мы выкурим Горного Духа из его векового логова.
– Зачем? – спросил тогда я.
– Зачем? – повторил Захарыч. – А затем, что в той пещере есть то, ради чего стоит вернуться, несмотря на на все, что мы пережили. Поверь мне.
Я поверил. Наверное, Горный Дух вселяется в каждого, кто осмелился побывать в этом ущелье.
Буслаев не вернулся. Разразилась война и я напрасно ждал его каждую весну. Десять лет. Я еще надеюсь, хотя не уверен, ведь если бы он был жив, давно приехал бы.
Десять лет я искал это ущелье. Так получилось, что дороги к нему я совершенно не запомнил. Десять лет поисков, чтобы знать потом куда идти. Не знаю, на что я рассчитывал, соваться туда в одиночку, по‑моему, глупо. А расскажи кому – поверят ли?
Не знаю.
Но тем не менее я пишу эту историю в свой блокнот – тот самый, что подарил мне Буслаев. Потому что вчера я набрел на место, откуда виден Унылый голец. Это гораздо дальше, чем я предполагал, и намного севернее. Я ходил туда, но приближаться не стал. Ущелье на месте и палатка наша все еще стоит. В бинокль я разглядел даже что‑то поблескивающее в входа, не иначе некогда пропавший котелок. А вот подъемника у обрыва не видно и я совершенно не помню, приключилось ли с ним что‑нибудь тогда, или это дела минувших десяти лет.
Сейчас допишу и пойду. Только посмотрю повнимательнее, я ведь не собираюсь туда спускаться. А хочется: проклятый Горный Дух крепко засел во мне. Но я вернусь. Посмотрю и вернусь. Заберу свой блокнот, дойду до поселка, поговорю с людьми. Наверняка что‑нибудь знают, слышали, видели… Может, даже экспедицию сюда пришлют, здесь же что‑то важное, я знаю! Ну, а если вдруг не вернусь, останется мой блокнот, его обязательно кто‑нибудь отыщет.
Но я непременно вернусь.
И еще мне кажется, будто слышен далекий низкий вой; теперь он звучит как зов. Но ведь это только кажется…
Все! Я пошел! Жди меня, мой блокнот, мой сидор, мое ружье! Дух не трогает безоружных – мы дважды спускались в ущелье и дважды сумели уйти.
Помоги мне, Горный Дух!»

2. Шура Коптин

Этот голец и впрямь выглядел очень унылым. Коптин долго его разглядывал, чувствуя, что уныние начинает переползать в душу. Левой рукой он машинально поглаживал шершавую обложку блокнота, лежащего в кармане, в правой привычно вертел ружейный патрон, желтый, как масло.
– Надо же! – прошептал он и зачем‑то огляделся. Еще утром тишина совсем не действовала на него, теперь же она казалась зловещей.
Забросив за спину мешок и подобрав ружье, Коптин нерешительно потоптался, потом пересилил себя и пошел к гольцу. Стланик здесь был густой, пробираться сквозь него стоило больших трудов. Когда над самым ухом гнусно заорала сойка, Коптина передернуло; несколько минут он чувствовал и, вроде бы, даже слышал неистовый стук сердца.
– Эй, Шура! Ты что же, всерьез воспринял эту историю? – спросил он сам себя. Слоняясь по тайге в одиночку Коптин свыкся с тем, что разговаривать приходилось только с собой. С утра собрался поболтать пару часов с якутом, случившимся навстречу, да не вышло: якут вручил «лючи», Коптину то есть, этот самый блокнот, заявил, что «рузе и месок на суцек повесила, а грамоту тебе» и что самому якуту «шибко спешить надо, мало‑мало здут!» Словом, якут уехал, понукая оленя, а Коптин остался читать блокнот, гоняя в ладони неизменный патрон.
Вскарабкавшись почти на самую вершину гольца Коптин взялся за бинокль. До этого он нарочно не смотрел по сторонам.
Ущелье нашлось быстро и по виду действительно очень походило на борозду невероятных размеров. Нашлась и палатка, невдалеке, в подлеске. Котелка, правда, Коптин не заметил, далековато, но в целом все было именно так, как описывал Леха в своем блокноте.
«Пойти? – подумал Коптин. – Боязно что‑то в одиночку… Они‑то вдвоем здесь шастали.»
Верить – не верить? Вот ведь задача! С одной стороны ерунда, конечно, мистика, поповщина, а с другой – похоже ведь на правду.
Духи в двадцатом веке? Чушь! Но ведь в остальном блокнот правдив. Все, как есть. Коптин даже якута Малчу знал лично. И совершенно не сомневался, что в описанной ситуации повел бы себя именно так: сбросил груз и оперативно смотался от греха подальше.
У подножия гольца возникла проблема: оставить ружье, как поступали Буслаев с Лехой, или с собой захватить? Поколебавшись, решил – до палатки с ружьем, а там по обстановке.
Растяжки у палатки сильно ослабли, но сама она держалась еще очень браво. «Странно, что за столько лет не рухнула», – подумал Коптин рассеянно. Споткнувшись у входа о котелок, он заглянул внутрь.
Одеяла, пара ружей и мешки – кроме этого в палатке ничего не нашлось.
Сидор Буслаева – это, конечно, вон тот, побольше. Коптин вдруг обрадованно хмыкнул – в мешке вполне могли оказаться разгадка. Записи Буслаева, вещи какие‑нибудь. Просто и безопасно, оставалось только порыться в нем. Шура совсем уж было вознамерился, даже руку протянул, но помешал негромкий шорох.
Сердце вновь заколотилось, шумно и часто. Ладони враз взмокли.
Как можно мягче Коптин обернулся – в палатку заглядывал медведь. Лохматый такой, ушастый. На морде у него явственно читалось любопытство и неодобрение. Неприятный звериный запах влип в ноздри.
Мысли завертелись волчком, затеяли сумбурный рваный хоровод, и вдруг исчезли, как по команде.
Медведь не двигался, просунув в палатку морду, и Коптин, наконец, вспомнил о ружье. Медленно, плавно… Главное – не дергаться… Еще медленнее и мягче.
Он прицелился, собираясь спустить курок, но неожиданно медведь сердито рыкнул и резво скользнул вбок, исчезнув из поля зрения. Теперь Коптин видел лишь стволы и желтеющую траву.
В любом случае нужно было покинуть палатку. Но где прятался зверь? Кубарем выкатился Шура наружу и сразу же оказался на коленях, быстро поводя стволом в поисках цели.
Медведь стоял на задних лапах за палаткой и сердито сопел. Потом, сопя еще громче, вцепился когтями в плотный выцветший брезент и стал тянуть палатку на себя. Две растяжки лопнули от первого же рывка, медведь был явно сильнее, чем подгнившие веревки. Не обращая внимания на человека, он поволок к обрыву бесформенный ком, в который превратилась палатка вместе со всем содержимым. Для медведя он справлялся довольно неплохо.
Коптин, разинув рот, наблюдал.
Подтащив свою ношу к самому обрыву медведь спокойно отправился следом за палаткой. Если и имелась в буслаевском сидоре разгадка, она стала недоступной. Впрочем, можно спуститься, но…
Коптин долго стоял с ружьем наперевес и глядел в сторону обрыва. Ему показалось, что на груди зверя виднелась тонкая светлая полоска и он лихорадочно соображал: бывает ли такое у бурых медведей? У гималайских – знал, бывает. А у бурых?
Ветер тихонько шевелил траву и шумел в кронах.
Кто‑то взял Коптина за затылок, обхватив голову, как человек держит яблоко. Шура вскрикнул, силясь обернуться, но держали его крепко. А за спиной раздались престранные звуки: десятки голосов, шорохи, топот, повизгивание, вой и скулеж, скрипучий хохот, глухой хохот, звонкий хохот, треск, вжиканье, улюлюканье, щелчки…
Позади происходило нечто непостижимое, а Коптин мог только беспомощно дергаться да бестолково махать руками. От напряжения и страха сводило мышцы.
Что надоумило его выстрелить в воздух? Трудно сказать. Звуки позади сразу же смолкли, будто радио выключили; Коптин ощутил сильный толчок, от которого выронил ружье и ушел носом в землю. Всего на миг, потому что тут же судорожно приподнялся и бросил взгляд за спину. Там ничего и никого не было.
Пот катился по испачканному землей лицу, как дождевые капли по стеклу во время ливня; поджилки тряслись, а зубы непроизвольно постукивали, словно в стужу.
Никого вокруг, тихо и спокойно.
Не вставая с колен Коптин затравленно озирался. Ружье валялось рядом и он потянулся за ним. Вернее, попытался потянуться, так как с места сдвинуться не удалось.
Через минуту Коптин понял, что некая сила неумолимо подталкивает его к обрыву. В эту сторону он мог двигаться совершенно свободно и беспрепятственно. А вот в противоположную не получалось ни шагнуть, ни наклониться, будто возвел кто‑то невидимую кирпичную стену, не позволяющую вернуться. Каждый проигранный шаг сдвигал его к обрыву, ближе и ближе.
Повинуясь внезапному порыву, Коптин испробовал направиться вдоль ущелья. Вышло нечто среднее: идти можно, но с трудом, словно сквозь густой кисель. В тот же миг сопротивление пропало и Шура замер. Потом медленно обернулся; ружье лежало в пяти шагах на жухлой осенней траве.
«Ну его к черту, это местечко! – искренне решил он. – Уберусь, пока не поздно, покажу блокнот кому надо, они пускай головы и ломают, а мне что‑то недосуг…»
Думал Шура зло. Злила в основном собственная беспомощность.
Подцепив ружье за ремень, Коптин нарочито неторопливо направился к гольцу, оставляя ущелье за спиной. Каждую секунду он ждал подвоха, но, похоже, ему позволяли уйти.
Впрочем, скоро он наткнулся на знакомого медведя‑труженика. Недоверчиво глядя на него, Коптин постарался разминуться, но тот заворчал и поплелся навстречу. Пришлось отступать, все быстрее и быстрее; спустя минуту Коптин уже удирал во все лопатки. Медведь трусил шагах в тридцати сзади.
Дороги Шура не разбирал, и неудивительно, что с разгону вскочил в речушку, неожиданно возникшую на пути в неширокой ложбине. Зверь приближался. Когда вода достигла пояса, Коптин схватился за ружье, вспомнив, как отпугнул медведя от палатки. Но на этот раз косолапый лишь презрительно оттопырил нижнюю губу и неохотно вошел в холодную уже воду. Коптин попятился, но речушка становилось все глубже; отступать стало некуда.
«Неужели понимает, что разряжено?» – запаниковал Шура. Но это же всего‑навсего медведь!
Вдруг его осенило – патрон, тот, что вечно вертел в ладони! За ним не нужно лезть в мешок, болтающийся за спиной. Где же он? В кармане?
Медведь приблизился шагов на семь‑восемь.
Ружье мигом оказалось переломленным, рука сама‑собой скользнула в карман.
Пусто.
«Боже, неужели потерял? А в другом?»
Мысли и руки мелькали быстрее стрижей.
«Только бы не намок!»
Вода лизала низ широкого брючного кармана, Коптин лихорадочно нашаривал в нем спасительный желтый цилиндрик.
«Он! А, ч‑черт!»
Что‑то мешало вытащить руку из кармана и Коптин сердито рванул ее так, что затрещала плотная материя. Раздался легкий всплеск, но Шура не обратил на него внимания.
Вогнав патрон, он прицелился, ожидая, что медведь остановится или отступит. Тот и впрямь стал, подрагивая то ли от холода, то ли от неустойчивости. Течение все‑таки…
Взгляд Коптина оторвался от мушки и сфокусировался на груди медведя.
Светлая полоска на груди была цепочкой, на которой висел маленький медальон – серебристая змейка с красными глазами‑бусинками.
Ружье едва не выпало из рук.
Медведь глядел куда‑то в сторону, задумчиво, словно бы с сомнением. Никогда доселе Коптин не встречал задумчивых или сомневающихся медведей. Невольно Шура глянул туда же.
Злополучный блокнот, намокая, неторопливо уплывал прочь. Он быстро тяжелел и скоро скрылся в волнах, гуляющих по реке.
Вот что мешало достать спасительный патрон.
Медведь резко развернулся и отправился восвояси, не взглянув на Коптина. Вода зябко хлюпала при каждом его шаге. Выбравшись на берег, он растворился в лесу.
Коптин решился покинуть реку только минут через пять, когда поутихло сердце и стало невмоготу торчать в холодной воде. Ноги основательно замерзли, но он постарался уйти подальше отсюда.
Наверное, потому что глянул во второй раз медведя, когда тот поворачивался, и заметил только полоску седой шерсти в виде буквы V у того на груди.
Вечером, отогреваясь меж двух костров, Шура не знал что и думать. Без Лехиного блокнота ему никто не поверит, ясно. Таежные мужички такие басни сказывали долгими зимними вечерами, что, бывало, и не поймешь – плакать или смеяться. Да и сам себе он верил ли?
И посоветоваться не с кем, поговорить. А самое странное – все сильнее хотелось разобраться – пойти в ущелье и найти ответы на мучающие вопросы.
Один, один, вот что плохо. Сгинешь, никто и не вспомнит о тебе, никто не узнает. Даже блокнота после тебя не останется. А пропадать зря кто же захочет?
Что делать‑то?
Коптин думал, блуждая взглядом по россыпи звезд, тусклых в ярком свете костров. Где‑то позади осталась непонятная борозда, именуемая почему‑то ущельем, Унылый голец, коварная речушка в ложбине… Вдали ухал филин и завывал неутомимый странник‑ветер.
И тогда Шура Коптин, покопавшись в своем мешке, извлек потертую ученическую тетрадь, пробормотал: «Надеюсь, это не будет ложью…», решительно вывел на обложке: «Ущелье Горного Духа», и задумчиво склонился над пока еще чистым листом.

Хирурги

0

Что может быть обиднее? Судите сами: 31 декабря, время – 23.45, вас ждут у новогоднего стола, правда на другом конце города, куда на тачке пилить не менее получаса, а все машины, редкие, как оазисы в Сахаре (не психи же они – праздник!), проскакивают мимо, обдав морозным ветром и выхлопом.
На город валились рыхлые хлопья белого до умопомрачения снега. Окна унылых девятиэтажек освещались бликами елочной иллюминации или просто тривиальными лампочками малопочитаемого ныне Ильича. Отовсюду доносились обрывки музыки, смех и, казалось, даже звон бокалов.
Мимо на бешеной скорости промчался приземистый «жигуленок». Отчаянно махавшую рукой Ольшу водитель проигнорировал. Можно было обругать его, но смысл?
Ольша зло подышала на ладонь, замерзшую, несмотря на двойную варежку, Риткин подарок. Все, пропал праздник…
В тот же миг с проспекта, разгоняя мутную полутьму новогодней ночи, вывернула еще одна машина. Ольша без особой надежды воздела руку.
Гляди‑ка, притормозил!
Ольша рванулась к машине. Странная тачка, вместо фар – сплошная светящаяся полоса над бампером. Иномарка, наверное. Ольша пригляделась.
Точно, иномарка. Отдаленно смахивает на сорок первый «москвич», но не более, чем этот же «москвич» на пристойный автомобиль.
Дверь уползла вверх, на крышу, но Ольше уже некогда было удивляться. Мало ли чего напридумают проклятые буржуи!
– Шеф, на Намыв, полста, если за полчаса докатишь!
За рулем сидел невыразительный парень в зеркальных очках. Это зимой‑то!
«Сейчас он заявит, что ему в Соляные!» – решила Ольша. Но парень качнул головой: «Залезай, мол!» Ольша, взглянув на часики, (23.45) уселась рядом. Шофер тронул что‑то справа от руля и дверь тихо встала на место. Приборов и циферблатов в машине было больше, чем привык бывший советский человек.
Автомобиль мягко скользнул вперед.
– Пристегнись, – негромко попросил парень.
Ольша насмешливо уставилась на него. Зеркальные очки раздражали.
– Что, автоинспекции боишься? Они уже пьяные давно…
– Пристегнись, – не меняя тона повторил парень.
Ольша решила не спорить – еще упрется и высадит. Ремень безопасности сухо щелкнул, сам собой выбрал слабину, принайтовав ее к креслу, удобному, как и все заграничное.
А парень вдруг развернулся и, утопив акселератор, погнал машину совсем в другую сторону.
– Э! Нам не туда! – сказала Ольша. Стало страшно. «Вляпалась!» – решила она.
Парень, не глядя на нее, ответил:
– Помалкивай.
Ольшу вдавило в кресло. Машина почему‑то задрала капот, потом завалилась набок, скользнула меж троллейбусных проводов и взмыла, словно самолет. Земные огни провалились вниз.
Ольша вцепилась в дверную ручку. Мысли расползлись и попрятались. Так ведь не бывает!
Плавно развернувшись, парень повел машину (или что там?) прямо на Намыв, над рекой. Ольша затравленно глянула назад – за стеклом плясало неистовое малиновое пламя. И было очень тихо, ни гудения, ни рокота, словно двигатель вообще не работал.
«Ракета? – подумала она, чувствуя себя полной идиоткой. – Бред ведь собачий!!»
Справа и внизу угадывались очертания порта. Город сверху напоминал рой разноцветных светляков. Плясавшие за стеклами снежинки придавали ощущение сказки.
На Намыв (точнее – над Намыв) они ворвались спустя семь минут.
– Какой дом? – спросил парень вполне буднично, что‑то переключая на панели управления.
Неким непостижимым образом Ольше удалось объяснить. Парень кивнул, взявшись за руль обеими руками – до сих пор он руля вообще минуты две не трогал.
– Седьмой этаж, – добавила Ольша неизвестно зачем. Наверное, вспомнила старый новогодний фильм.
– Подать к балкону? – ехидно осведомился шофер (или пилот?).
Пришлось указать и балкон. Чудо‑машина зависла вровень с перилами. Снова сама‑собой отворилась дверца.
Ольша медлила.
– Слушай, – сказала она, – ты, часом, не Новый Год?
В голове имела место совершеннейшая каша.
– Нет, – ответил парень серьезно. – Вытряхивайся. Денег не надо.
Кое‑как Ольша перебралась на балкон, уже там сообразив, что забыла отстегнуться. Но удивляться не осталось сил. Тряхнув головой, в последний раз заглянула в машину.
– Я тебя еще увижу? – спросила зачем‑то.
Парень долго, секунд пять, глядел на нее, потом вдруг снял очки.
– Возможно.
Лицо его Ольша запомнила накрепко.
Дверь плавно встала на место, чудо‑машина, слегка накренившись, отвалила от балкона и рванулась ввысь, задирая капот к звездам. Казалось, она так и уйдет, затеряется среди мерцающих небесных огней и пропадет из вида. Колеса у нее были почему‑то горизонтально, под днищем.
«Бек ту зе фьюче…» – пробормотала Ольша. Приди после такого в себя!
Сверху сыпал и сыпал пушистый новогодний снег. На балконе было холодно и неуютно; Ольша легонько постучала в заиндевевшее стекло. Дверь отворилась.
Компания за столом дружно отвесила челюсти.
– Ольша? – не своим голосом спросил Юра‑Панкрат. – Ты откуда?
– С неба, – вздохнула Ольша и вошла одновременно с первым ударом курантов. – Это ничего, что я не в дверь?
Невзирая на общее замешательство, шампанское все же откупорили и Ольша, как была, в пальто и варежках, опустошила бокал.
– С Новым Годом!

1

Июнь поливал морское побережье плотным изнуряющим зноем. Песок накалился до того, что обжигал босые ноги. Нескончаемый коблевский пляж кишел загорелыми телами, надувной резиной, цветастой материей над ажурными металлическими грибками. Все, кто еще не одурел от солнца, плавились у прибоя или мокли в горько‑соленом месиве среди посиневших от долгого купания детишек и сизых от рождения медуз. Большинство пряталось в тень. Над морем плясали призраки: до того прогрелся воздух.
Ольша томно потянулась и ойкнула, ненароком коснувшись песка. Глеб с Юрой‑Панкратом как по команде подняли головы.
– Граждане! – сказала Ольша. – Я кипю, шипю и пузырюсь.
Фраза была ритуальной. Перед купанием ее обязательно кто‑нибудь произносил.
Море не принесло желанного облегчения. Возникла весьма здравая идея сходить за пивом. Тут же и выступили.
За первой шеренгой пансионатов, старых, еще старорежимных, тянулась асфальтовая лента дороги, рассекая надвое узкую полоску сосновой посадки. По дороге сновали курортники и редкие автомобили. Навстречу попалось несколько счастливых компаний, бережно несущих полные бутыли (канистры, фляги, графины…) Значит, пиво наличествовало. У первой же компании выяснили где именно – у «Ракеты». В принципе, баночное пиво постоянно водилось в любой кафешке, но большинство отдыхающих предпочитало бочковое, потому как изрядно дешевле.
На Ольшу и Ритку все пялились – мужики голодно, женщины – с завистью. Девчонки давно привыкли. Нельзя сказать, что Глеб с Юриком особо радовались этому, однако вид оба сохраняли гордый и снисходительный. Кому не станет приятно, когда рядом шагает симпатичная девчонка с лицом и фигурой голливудской кинозвезды, загорелая до бронзы, а ты еще вдобавок точно знаешь, что она не полная дура, как большинство красавиц, но и не дремучая интеллектуалка, скучная и занудливая? Пока ребята, пристроившись в очередь, ожидали живительной пенной влаги, Ольша с Риткой сунулись в кафе‑стекляшку здесь же, у «Ракеты». Посетителей было немного, всего с десяток. Последнее время подобных стекляшек развелось по всему побережью без счета, не то что пять лет назад. Несмотря на внушительное количество курортников очереди у стоек кафе и баров как‑то сами собой рассосались. Да и цены многих устрашали: мороженое – пятерка, стакан «массандры» – двадцатник, а банка паршивого баварского пива – сорок гривн!
Ольша скользнула глазами по уставленным разноцветными и разнокалиберными бутылочками полкам. Кола, оранж, лайм, «Траминер», «Гратиешты», красная «Варна», мускат «Ливадия», «Южное игристое»… еще сухенькое что‑то, кажется феодосийский «Сильванер». Четыре сорта пива плюс николаевское бутылочное. Ритка рылась в сумочке‑ксивнике, носимой на поясе.
И тут что‑то заставило Ольшу обернуться, странный зуд между лопатками, словно в спину ей уперся тяжелый внимательный взгляд. Открытая дверь сияла в полутьме стекляшки ослепительным восклицательным знаком. Подкатила серо‑зеленая иномарка, поблескивая и искрясь в лучах солнца. Мутные тонированные стекла не позволяли разглядеть сидящих в салоне.
Закругленная дверца машины знакомо уползла вверх, на крышу. У Ольши захватило дух. Дальнейшее происходило словно в замедленном кино.
Вышли двое – одинаково рослые, загорелые, в сланцах‑вьетнамках, истертых шортах, легкомысленных майках с трафаретными ухмыляющимися рожами, озорных панамках‑колокольчиках вызывающе красного цвета и одинаковых зеркальных очках.
Ритка, застывшая у стойки, машинально посторонилась. Бармен угодливо заулыбался:
– Привет, ребята! Как обычно?
– Ага… – отозвался один из парней, поправив очки, и осекся. – О! Мускат! Ящик!
Бармен свистнул подручным; ящик вина и две упаковки пива тут же вынесли и погрузили в машину.
– Ну, и здесь по бутылочке… – вздохнул второй.
Две запотевших «Дак Гессер» вкрадчиво возникли на стойке.
– Три шестьсот, – объявил бармен.
На стойку шлепнулись восемь кредиток по пятьсот гривн с лихим гетманом Петром Сагайдачным. Бармен сгреб все и рассыпался в благодарностях. О сдаче речь, видимо, не шла.
Второй парень стянул очки и Ольша убедилась, что именно он подвозил ее к Глебу в новогоднюю ночь.
– Привет, – сказала Ольша улыбнувшись и шагнула вперед. – Ты меня помнишь?
Парень прищурился и посмотрел в ее сторону.
– Ну, привет…
На стойку легла еще одна кредитка.
– Хью, выдай им чего попросят…
Одинаковым движением парни вернули пустые бутылки на стойку, переглянулись и вышли из кафе. Дверцы машины плавно встали на место и серо‑зеленое искрящееся чудо унеслось в сторону молдавских баз.
Ольша потерянно глядела вслед. Зато Ритка не растерялась.
– Два муската и по мороженому!
Бармен мигом соорудил в белых пластиковых вазочках две маленьких зимы с сиропом и шоколадом, а бутылки с вином заботливо упаковал в плетеную корзинку с затейливой ручкой. Сдачу требовать не решилась даже Ритка.
Девушки заняли дальний столик. Ольша не могла придти в себя.
– Кто это, Оль? – любопытство Ритки нетрудно было понять. Но вот попробуй ответь на этот простой вопрос!
Ольша вздохнула:
– Еще не знаю. Помнишь Новый Год? Когда я с балкона заявилась?
Ритка кивнула. Ольшиной истории с летающей машиной никто, конечно же, не поверил. А придумать она ничего не смогла. Да и не пыталась.
Ольша сонно ковырялась в мороженом. Узнал ее тот парень? Или просто кинул кредитку, чтоб отвязаться?
Этот вопрос мучил ее два последующих дня.
Чудо‑машину она снова увидела ранним утром. На «Черноморце», у телефонов межгорода. Большинство курортников еще спало, несколько жаворонков торопливо похмелялись в буфете. Жестяные ведра громкоговорителей уныло разразились новостями.
Ольшин знакомый стоял, привалившись плечом к окрашенной в бодро‑зеленый цвет будке; его приятель звонил, нервно постукивая свободной монеткой по стеклу.
Сердце почему‑то заколотилось сильнее, Ольша удивилась и рассердилась одновременно. Вскинула голову, подошла поближе.
– Привет!
Парень склонил голову. Выражение его глаз осталось невыясненным: очки он, видимо, снимал лишь в исключительных случаях.
– Ты помнишь новогоднюю ночь? Машину, поданную к балкону?
Две зеркальных капли продолжали отражать Ольшу.
– Ну?
– Я верила, что мы еще встретимся.
Парень пожал плечами без следов выражения на лице. Это было до жути странно, лицо вообще без выражения!
– Это та самая машина? – спросила Ольша чтобы не молчать.
Парень ответить не успел; его дружок повесил трубку и обернулся, оценивающе разглядывая Ольшу. Впрочем, смотрел он вполне дружелюбно, без цинизма.
Ольша смутилась; смутилась до того, что уронила книгу, которую читала с утра. Ветер зашелестел страницами, мягкой лапой вытащил закладку – мгновенную фотографию. С неделю назад пристал к Ольше какой‑то заезжий монстр‑воротила. В ресторан водил, сфотографироваться вместе заставил. Насилу отвязалась. А потом вместо закладки фотка эта под руку подвернулась.
Ольша присела одновременно с парнем. Тот подобрал книгу, мельком взглянул на фотку…
И замер.
– Ты его знаешь?
Ольша растерялась.
– Немного…
– Где живет?
– В «Лазурном»…
– Поехали!
Ольшу бережно взяли за локоть.
В салоне было прохладно, пахло перегретой пластмассой и ландышами. Днем панель управления выглядела не менее загадочно, чем в ту памятную ночь.
– Как тебя зовут?
– Ольша…
Бесшумно развернувшись, машина устремилась к воротам по узкой аллее.
Ольша набралась храбрости:
– А вас как?
Знакомый парень с готовностью ответил:
– Я – Сеня. Сеня Бисмарк. А это – Енот.
– Енот? – не поняла Ольша.
Сеня рассмеялся.
– Это прозвище. Вообще его Олегом кличут.
За окном шелестел горячий ветер, мелькали сосны и курортники.
Ворота в «Лазурный» охранялись заржавленным амбарным замком. Сеня притормозил и выскользнул наружу. Ольше помог выйти Енот. Дверцы, слабо клацнув, опустились и закупорили машину.
– Пошли!
Енот тащил Ольшу за руку, Сеня нетерпеливо семенил рядом.
– Какой корпус?
Ольша все больше терялась.
– Вон тот…
– Как этот тип себя назвал?
– Боря… Борис Завгородний…
Войдя в корпус Сеня с Енотом вмиг утратили суетливость: ни дать, ни взять – два лентяя забрели в гости к знакомой девушке. Даже настырная сухопарая кастелянша лишь едва повела носом в их сторону.
Завгороднего в номере не было. На стук никто не ответил, зато за спинами возникли двое гориллоподобных шестерок Завгороднего – Ольша часто их замечала, когда ее обхаживал этот деляга.
– Кого ищем?
В голосах сквозила ленивая надменность. Сеня и Енот явно уступали гориллам в силе.
Дальнейшее произошло очень быстро. Енот по‑медвежьи переступил с ноги на ногу: «Топ‑топ!» Движение было совершенно не боевым, Ольша даже назвала бы его уютным. Однако один из громил с размаху въехал в стену и затих, рухнув на линолеум. Второй принял красивую стойку.
«Х‑хех!»
Нога, словно пушечное ядро, летела Еноту прямо в грудь. «Топ‑топ!» – Енот снова потоптался на месте. Он не бил и не отбивал удар!! Тем не менее второй оппонент‑каратека головой вперед улетел вдоль по коридору, причем ноги его болтались существенно выше головы. Он тоже так и не поднялся.
Сеня за это время открыл номер Завгороднего – именно открыл, а не взломал. Ольша застыла на пороге, Сеня с Енотом быстро и профессионально обшарили обе комнаты, ванную. Если они чего и искали, в этот раз не нашли.
Дверь Сеня за собой запер. Чем – Ольша не рассмотрела. Она ощущала себя втянутой в какую‑то чудовищную игру.
Немного отошла она только в машине. За руль сел Енот. Ее привезли в уютный маленький коттедж на самой границе молдавских баз. На веранде спал еще один парень – если не близнец Сени с Енотом, то, по крайней мере, двоюродный брат.
– Это Паха Толстый. С ним лучше не заговаривать, ясно?
Парень был совсем не толстый. Наоборот, поджарый и подтянутый, как Енот или Сеня.
В комнате хозяйничала благодатная прохлада. Виной этому служил небольшой импортный кондиционер.
– Пить будешь? – спросил Енот вполне буднично, кивая одновременно на просторное заманчивое кресло.
– Буду! – храбро ответила Ольша и ухнула в податливую бараканную глубину. Кресло и она, похоже, создавались специально друг для друга. Ребят этих она бояться перестала. Если что – все равно ведь достанут. Из‑под земли. Да и вообще – интерес к ней возник только когда выяснилось, что она знакома с Завгородним, чисто деловой интерес. А пить согласилась памятуя о ящике муската – вчера они приговорили обе бутылки с Глебом, Юриком и Риткой и нашли сей напиток весьма замечательным.
Впрочем, Енот извлек на свет божий бутылку «Еким Кара». Рубиновая жидкость темнела в старомодной пыльной посудине.
– Солнечная долина, урожай 57 года. Цени!
На дне бутылки скопился слой похожего на рыжий лишайник осадка. «Ну их, эти проблемы!» – зло подумала Ольша и взяла протянутый бокал.

2

Следующий фокус компания Сени Бисмарка выкинула наутро. Ольшу никто пальцем не тронул, хотя сначала она полагала, что ее пытаются напоить, ибо за «Черным доктором» последовали не менее пыльные и выдержанные бутылки южнобережного «Токая» и «Кагора», а потом казахского фиолетового муската какого‑то особого элитного разлива.
Ольша проснулась в том самом чудном кресле (оно незаметно трансформировалось в диван), укрытая пушистым клетчатым пледом. В углу на голом матрасе посапывал Енот.
На улице буянило июньское солнце; с каждым часом укорачивались и без того куцые тени. Сеня в позе лотоса сидел на капоте машины.
– Доброе утро, мистер йог! Вам не горячо на железе‑то?
Сеня не шевелился, уставившись в пустоту. На веранде бессовестно дрых Паха Толстый. Кажется, он так и не просыпался со вчерашнего дня. В винопитии он тоже не участвовал, а когда Ольша спросила почему, Сеня с Енотом рассмеялись и сказали: «Ему не нужно…»
Когда наконец все проснулись, ни о чем, кроме завтрака, поговорить не удавалось. Сеня заикнулся о корейском ресторанчике на «Дельфине», за что и был посажен на место шофера.
Ольша устроилась рядом. Странно: раньше она не замечала, что не только буквы, но и цифры на шкалах приборов были чужими. Даже не римскими. Ольша никогда прежде не встречала таких знаков. Спидометр, например, делился на шесть секторов, каждый сектор – на шесть делений. Что означали угловатые символы у каждого сектора оставалось только догадываться. Километры? Мили? Лиги?
– Сеня, просвети меня, темную. Это чья машина? Штатовская? Или японческая?
– Гианская, – ответил Сеня совершенно серьезно. – Называется «Аз‑Б'ат». «Северный ветер», по‑вашему.
– Гианская? – Ольша наморщила лоб. – Это в Африке, небось?
– В созвездии Змееносца.
– Шутить изволите?
Сеня пожал плечами:
– Отнюдь…
Завизжали тормоза. На дороге, вытянув руку вперед, стоял один из громил Завгороднего. Ольша, притянутая ремнями к креслу, слабо ойкнула.
Автомобиль врос в асфальт у самого колена громилы, бампер едва не касался вареной штанины.
– Толстый, разберись, – поморщился Сеня.
Паха неторопливо вылез из машины и достал винчестер. Знаете, такая пушка, ствол калибром со средний огурец, а затвор там, где цевье. Ольша такие только по видикам знала. Где Паха прятал эдакую махину, осталось загадкой. Не под футболкой же?
Громила, увидев винчестер, смутился. Курортники, которых угораздило именно в этот момент проходить мимо, торопливо рассасывались кто куда.
На лице Пахи красноречиво цвел единственный вопрос: «Ну?»
Сзади подъехали две «Самары», из них полезли угрюмые плечистые субъекты. Шестеро. Еще трое показались из ворот ближайшей базы. Для вящей солидности им очень не хватало бейсбольных бит.
Ольше стало весьма неуютно.
– Гм! – сказал Сеня несколько озадаченно. – Болваны.
И выбрался наружу. Енот – тоже. В руке его зачернел большой пистолет а‑ля «Кольт‑Магнум».
«Боже мой! – похолодела Ольша. – Куда же я, дура, влезла?»
Вид оружия оппонентов слегка охладил, однако вряд ли испугал.
– Где Завгородний? – жестко спросил Сеня, видимо, не желая упускать инициативу.
Громилы переглянулись.
– Спрячь пушку, – предложил один. – Потолкуем.
– Толкуй, – согласился Сеня, но пушку не спрятал.
Их взяли в кольцо. Счет десять‑три внушал Ольше серьезные опасения насчет исхода конфликта. Очень хотелось стать прозрачной. Впрочем, оставалось только только крепче вжиматься в кресло.
– Кто вы такие? Кому служите?
– Не твое собачье дело, – чуть ли не беспечно ответил Сеня.
– Хамишь, – констатировал громила‑предводитель. – Накажем.
Сеня неожиданно легко согласился:
– Валяй, наказывай.
И шепнул негромко Еноту:
– Гэр орми?
– Туу, – был ответ.
В ту же секунду трое из оцепления сноровисто извлекли оружие, но сделать ничего не успели: сверкнуло ярче солнца и все трое рассыпались черным бархатистым пеплом, а пистолеты багровыми раскаленными комками медленно вязли в асфальте, окутываясь едким дымом.
Уцелевшие громилы ошалело переглядывались. Их осталось семеро. Ольша испуганно хлопала глазами. Она могла поклясться: ни Сеня, ни Паха, ни Енот не применяли своего оружия. Сияние обрушилось на громил сверху, из выцветшей голубизны неба.
– Ну их к дьяволу, – снова по‑русски сказал Енот. – Поехали.
Сеня тут же спрятал свой пистолет и сел за руль. Енот полез на заднее сидение.
– Э‑э! – запротестовал громила‑предводитель. – Постойте!
Паха Толстый хладнокровно поднял винчестер.
«Ду‑дут!»
Громилу швырнуло на пыльный асфальт. Вместо головы у него стало сплошное кровавое месиво. Ольша схватилась за щеки, чувствуя, как к горлу подступает противный ком.
С хрустом передернув затвор, Паха сел в машину и захлопнул дверцу резким, сверху вниз, движением. Винчестера у него в руках уже не было – спрятал. Куда – непонятно.
Верзилы застыли кто где стоял, словно дожидались звона прыгающей по асфальту гильзы – логического завершения эпизода, которого действительно не хватало.
В этот день коблевский асфальт впитал в себя много: кровь, пепел и три куска железа, бывшие некогда пистолетами. Впрочем, пепел быстро развеялся на ветру.

3

Завтрак в ресторанчике совершенно не отложился у Ольши в памяти. Сеня и Енот жевали куксу как ни в чем не бывало. Паха почему‑то остался в машине – его товарищи сказали, что «ему не обязательно».
Насытившись, заказали вина и долго сидели в полутьме зала. Сеня с Енотом явно не торопились, потягивая коллекционный херес и тихо беседовали, кажется, не по‑русски. Ольша помалкивала. А что оставалось? Спутники ее церемониться не привыкли, если судить по последним часам…
Негромко наигрывала музыка, сначала старенький «Спейс», потом Крис Ри. Ближе к обеду налегли на что‑то модно‑танцевальное. Ольша поморщилась: не любила она слюнявые песенки прилизанных мальчиков‑шоуменов. И чего народ с них так млеет?
Она даже не заметила, что произошло: Енот вдруг вскочил и произнес отрывистую фразу, словно коротко ругнулся. Сеня оказался на ногах лишь секундой позже. Оба они мельком глянули в окно; Сеня подхватил Ольшу под локоть и потащил к выходу. Енот на ходу сунул официанту веер кредиток и поспешил вослед.
У машины стояло четверо парней, один заглядывал в полуоткрытое окно и что‑то втолковывал Пахе. Паха, соответственно, молчал, видимо уже довольно давно. Парни злились.
– Эй, ребята, – с неподдельной ленцой протянул Енот. – Чего к немому пристали?
Сеня успокаивающе поглаживал ольшину ладонь, но хотелось сжаться или исчезнуть, потому что скорее всего сейчас снова все начнут хвататься за пистолеты и палить друг в друга.
– Хорошая у вас тачка, – с нехорошей улыбочкой протянул один из парней, худощавый и длинноносый, как тапир. – Наверное, жалко будет, если кто‑нить стекло раскокает. А?
– А кому мешает наше стекло? – Енот являл собой само благодушие, разве что не зевал в лицо длинноносому.
Длинноносый оскалился:
– Пойдем‑ка потолкуем, умник…
– Пойдем! – даже обрадовался Енот. – Куда?
– Да вон, в тир хотя бы…
Невдалеке стоял крашеный в зеленое автобус, переделанный в пневматический тир еще при совке. Енот немедленно зашагал к полуоткрытой двери.
– И ты иди, чего уж там… – предложил длинноносый Сене. – Вместе с телкой своей…
«Гад!» – подумала Ольша и вдруг поймала себя на мысли, что злорадствует. Ибо не без оснований полагала, что ее новые знакомые сейчас разнесут автобус в клочья – и это еще в лучшем случае.
Сеня невозмутимо двинулся к тиру, по‑прежнему придерживая ее за руку.
– Не бойся, – шепнул он. – Ничего они нам не сделают. Это лохи какие‑то…
В тире покуривали еще двое типов, таких же неприятных, как и те, что приставали к Пахе.
– Постреляем? – предложил длинноносый, переламывая винтовку. – Кто лучше стреляет, того и тачка. Идет?
Енот молчал, выжидая чего‑то. Длинноносый тем временем зарядил все пять ружей и выложил их в ряд на стойку.
– Ну, так что? – повторил он. – Постреляем?
Вскинув ближайшую к себе винтовку, он выстрелил. Сухо клацнула пулька и первая мишень – всадник на верблюде – закачалась, перевернутая. Второй выстрел – и из пузатой бочки с надписью «Пиво» вылез рогатый черт, сжимая трезубец.
Стрелял длинноносый неплохо: пять выстрелов, пять попаданий. Притом, что он почти не целился.
– Твоя очередь, – пододвинул он жестяную коробочку из‑под ваксы, наполненную пульками. – Стреляй!
– Из этих пукалок, что ли? Ну уж нет! – ответил Енот и добавил: – Паха!
Длинноносого снесло в сторону – в тир вошел Толстый и мрачно достал винчестер, со скрежетом передернув затвор. Ребята несколько присмирели.
«Ду‑дут!»
Первый выстрел проделал в задней стене автобуса изрядную дыру.
«Ду‑дут! Ду‑дут!»
Сеня и Енот синхронно палили по мишеням из своих чудовищных пистолетов, не целясь и не меняя обойм – словно в рукоятках прятались миниатюрные фабрики патронов.
Внезапно повисшая тишина ткнулась в барабанные перепонки. Парни боязливо жались к металлическим бортам. Длинноносый, казалось, стал даже ниже ростом.
Вместо стенда с мишенями наблюдалась сплошная дыра с неровными краями, словно в злополучном автобусе разорвалась граната.
– Мы выиграли, – удовлетворенно, даже нет – радостно сказал Енот. – Пока, ребята.
И вышел. Сеня вывел истерически хохочущую Ольшу на улицу, следом шагал Паха. Ольша продолжала хохотать даже в машине, успокоившись только когда Сеня заговорил с кем‑то по радио.
После Сениного разговора все веселье мигом улетучилось – Ольша уловила это безошибочно. Что‑то произошло.
Енот направил «Аз‑Б'Ат» к почте и долго звонил по межгороду; Ольша ждала в машине вместе с Пахой. Сеня разгуливал вокруг, наверное, высматривал нежелательные хвосты.
Потом они вернулись в коттедж, где ночевали. Паха тотчас же повалился спать на веранде. Сеня и Енот, оба мрачные, как ночная тайга, сели друг против друга в комнате. Ольша боязливо забилась в кресло.
– Что со мной будет? – спросила она тихо. – Я даже не спрашиваю кто вы, лучше не знать. Но со мной‑то что?
Сеня часто‑часто закивал.
– Собственно, можешь не бояться. Найдем Завгороднего – и гуляй себе.
– А если не найдете?
– Найдем, – уверенно сказал Сеня. – Никуда он не денется. А тебя‑то защитить мы сумеем, не сомневайся. Раз втравили, придется защищать. А это мы можем…
Ольша вздохнула:
– Я видела…
Последствия пахиной стрельбы до сих пор стояли перед глазами.
– Ты поспи лучше, – посоветовал Сеня мягко.
Ольша замотала головой – заснешь после такого, как же! Но Сеня вдруг протянул руку, заговорил о чем‑то теплом и знакомом…
…и проснулась она только следующим утром. Ни Сени, ни Енота в комнате не было; Паха валялся на своей любимой веранде, словно манекен. Со вчерашнего дня он не двигался и, вроде бы, даже не дышал.
Потянувшись так, что хрустнул позвоночник, Ольша прислушалась к себе. Голова была легкой и свежей, а еще зверски хотелось есть. И не мармеладу какого‑нибудь, а желательно мяса. Жареного. И побольше.
К коттеджу, жалобно скрипнув протекторами, подкатила иномарка, но не Сенина. Выскочила она из‑за угла совершенно неожиданно, Ольша даже вздрогнула. Дверца уползла вверх точно так же, как и на «Северном ветре».
Взору явился парень – высокий, поджарый, естественно – в темных очках.
– Доброе утро, – поздоровался он приветливо. – Ты – Ольша, да?
Ольша кивнула.
– Где Сеня?
Ответить она не успела: Бисмарк и Енот рысцой вырвались из‑за другого угла. На лицах их читалось выражение близкое к легкой панике.
Незнакомец открыл было рот, но его перебили.
– Проблема, Артур. Они сковырнули спутника‑сторожа.
Вероятно, это было нехорошо. Ольша вспомнила, как вчера нечто из поднебесья поджаривало особо ретивых боевиков и сообразила, что лучше иметь над головой такого сторожа, чем не иметь.
– Не кипи, Сеня. А ты чего ждал – что они петь и плясать станут? Я бы на их месте точно так же поступил.
– Но это же война! Неприкрытая!
Говорили почему‑то по‑русски.
– Пойдем‑ка в дом…
«Разведка! – решила Ольша. – Это западная разведка. Созвездие Змееносца, как же… Морочат голову. Вот нарвалась!»
Каким образом удрать Ольша даже боялась представить. Да и найдут ведь наверняка – вчера Сеня так солидно обещал найти скользкого и неуловимого Завгороднего. Отыскать перепуганную девчонку не составит для подобных спецов никакого труда. Документы ее давно уже изучены – идиоты они, что ли?
Хотелось выть от страха. Ранняя смерть совсем не входила в Ольшины планы.
Тем временем эта контора совещалась, даже не пытаясь скрыть что‑нибудь от Ольши.
– Завгороднего нужно брать. Перебить этих его подручных, засаду устроить…
– Не клюнет он. Да и куда мы без сторожа? Пуля‑то дура, как здесь говорят.
Енот нервно барабанил пальцами по столу.
– Пахе пули не страшны.
«Это почему же? – подумала Ольша. – Железный он, что ли?»
– А может плюнуть на соглашение? Вызовем модуль, пусть сядут, оцепят все вокруг. А? – предложил Енот, но особой уверенности в его голосе не чувствовалось.
– Не мели ерунды, – прервал его Сеня. – Настоящей войны хочешь?
– Пусти Паху с Хасаном, – не то попросил, не то приказал Артур. – Они уж отровняют всех как следует, невзирая на туземные пукалки…
«Хасану ихнему пули, по всей видимости, тоже до фени…» – растерянно решила Ольша.
– Я за Хасаном. У «Лазурного», минут через десять.
Артур тут же выскользнул.
– Пошли, – велел Сеня Ольше.
Она послушно встала, потому что перечить на ее месте осмелилась бы либо Мата Хари, либо полная дура.
– Я есть хочу… – жалобно вздохнула она.
– Пошли, пошли…
Енот взял ее за руку. Ладонь его была твердая и странно сухая. Паха вышел последним, заперев домик на ключ.
Они свернули за угол; у сениной машины топтались двое полицейских и трое в штатском. Поодаль виднелся желто‑голубой джип с мигалкой.
«Нашли убитого и кто‑то вспомнил машину, благо таких здесь больше нет», – догадалась Ольша. Почему‑то казалось, что на этот раз убийств не будет.
Сеня сокрушенно вздохнул:
– Тьфу ты… Полиции как раз и не хватало…
Он нагнул голову и упрямо и независимо пошел к «Северному ветру». Ладонь легла на ручку двери.
– Минуточку, – сказал один из полицейских.
Сеня с неудовольствием обернулся. Енот невозмутимо открыл заднюю дверцу и запихнул Ольшу внутрь.
– Инспектор, у меня мало времени, – тон Сени был вполне миролюбивым и в меру неприветливым. – Мы поедем.
– Не раньше, чем мы вас отпустим, – столь же миролюбиво и неприветливо ответствовал полицейский.
Сеня полез на рожон:
– Вот уж не собираюсь с вами трепаться.
– Ты потише, – вмешался вдруг штатский, с виду – начальник. – Ты в убийстве замешан, понял?
– Да пошел ты, – процедил Сеня с таким презрением, словно перед ним был последний подонок. – Фраер хренов. Да‑да, это оскорбление при исполнении…
Штатский вспыхнул:
– Взять!
Полицейские шелохнулись, но тут Енот дважды выстрелил в полуоткрытое окно; штатский и один из полисов тяжко осели на выгоревшую траву. Сеня тем временем зарядил второму штатскому в лицо, да так, что кровь брызнула, и тут же еще одному, вроде бы ногой. И опять: Ольша готова была поклясться – так не дерутся! Движение скорее напоминало попытку устоять, сохранить равновесие.
Оставшийся полис схватился за кобуру, но Сеня потряс у его носа невесть откуда возникшим пистолетом с большим черным глушителем.
– Умолкни, приятель!
Приятель умолк, как ошпаренный. В ворота базы на полном ходу ворвался автомобиль Артура. Скрипнула резина, взвыли тормоза. Артур и еще один парень восточной наружности мигом выскочили, хлопнув дверцами.
– Перед «Лазурным» кордон, не проехать…
– Здесь тоже, – проворчал Сеня. – Зашевелились, работнички… Ладно, поехали, поглядим.
Артур обозрел валяющиеся тела блюстителей порядка; уцелевший полицейский, подняв руки, опасливо переминался с ноги на ногу у джипа.
– Толстый, – распорядился Сеня, – испорть им машину. И рацию не забудь.
Паха мрачно достал винчестер.
«Ду‑дут!»
Хруст затвора.
«Ду‑дут!»
Хруст затвора.
И так несколько раз. Он прострелил колеса и разворотил панель управления. Напоследок ткнул полицейского, что с ужасом взирал на этот беспредел, в бок и тот безвольно улегся рядом с разгромленным джипом.
Винчестер исчез, словно ледышка в пламени. Паха его сунул вроде бы в карман брюк. Эдакую махину – и в карман, р‑раз! И все. А карманов на брюках у него просто не было, это Ольша знала точно. Несколько раз присматривалась.
Они съехали на дорогу и скользнули за ворота. У «Лазурного» и впрямь хватало полиции. Сеня с Артуром припарковались неподалеку, наблюдая за суетой у корпуса.
– Толстый, – скомандовал Сеня и Паха послушно толкнул дверцу вверх. Вылез. Хасан тоже выбрался из машины.
Ольша вытаращила глаза. Только что Паха сидел перед ней в своих коричневых брюках, футболке и кедах, а когда ступил на асфальт на нем уже красовалась форма лейтенанта полиции – новенькая, хрустящая, от ладных туфель до лихой кепки с кокардой‑трезубцем.
Хасан был в форме сержанта.
«Дьявольщина! – Ольша до боли прикусила губу. Эдак и впрямь придется поверить в созвездие Змееносца. Никакие шпионы‑американцы не смогут переодеться быстрее чем за секунду. И потом – летающая машина. Для Земли это тоже чересчур круто.
Неужели действительно чужаки?»
Вот теперь стало по‑настоящему жутко. Ольша сжалась в комок и забилась в угол, подальше от Енота. Тот на нее даже не глянул.
В спину ей впилась какая‑то рукоятка на дверце, но Ольша словно вознамерилась вжаться в тесную щель между сиденьем и обшивкой.
Спустя минуту‑другую донеслись, вроде бы, приглушенные выстрелы. Сеня, не оборачиваясь, спросил:
– Кажется, взяли кого‑то?
Енот сжал виски, посидел секунду и утвердительно замычал.
Вскоре показались Паха с Хасаном; заломив руки за спину одному из громил Завгороднего, они вели его к машинам. Полицейский из оцепления сунулся к ним, но Хасан потряс у него перед глазами блеснувшим на солнце жетоном и тот мигом отстал, козырнул даже напоследок.
Громилу усадили в автомобиль Артура. Ольша полагала, что Сеня пожелает убраться подальше от кордона; так и произошло, правда Ольша ждала спешки, а отъехали спустя минуту и без излишней суеты. Прокатили почти до причала и остановились в тени у парка аттракционов. Сеня с Енотом пересели к Артуру, с Ольшей остался только Паха. Он вновь нарядился в обычные свои брюки, футболку и кеды. Шорты, как Сеня и Енот, носить он почему‑то не желал. Теперь она не пропустила момент переодевания: когда Паха садился в машину полицейский мундир на мгновение приобрел зеркально‑стальной цвет и в две секунды «перетек», став футболкой и брюками. Кепка словно бы расползлась и впиталась в голову, что поразило Ольшу больше всего.
Пока в машине Артура совещались, Паха молча сидел впереди, изредка тихонько постукивая ногтями по лобовому стеклу. Ольшу он начисто игнорировал.
Сеня и Енот вернулись минут через семь, ведя пленного громилу.
– Ольша, сядь вперед, – приказал Сеня и она послушно пересела. Вообще, она старательно разыгрывала паиньку, хотя подмывало рвануть от «Северного ветра» с оной же скоростью, благо место людное. Но – не решилась.
Артур с Хасаном уехали вглубь молдавской зоны; Сеня повернул назад к кордону. Но у «Лазурного» они не задержались, покатили дальше. За «Кристаллом» Сеня притормозил.
– Проводи его, Толстый, – велел он негромко.
Паха вылез, извлек из машины громилу и мрачно достал винчестер. Как всегда – непонятно откуда. Выразительно мотнул головой. Громила неохотно углубился в посадку; сосенки, вымахавшие за три десятка лет, поглотили их, заслонив от глаз бронзовой колоннадой стволов.
Вернулся Паха один, с пустыми руками. Буквально через минуту. Спокойно сел рядом с Енотом.
– Все? – осведомился Сеня.
Паха без выражения кивнул.
Сеня нажал на газ. Асфальт, истертый тысячами босых и обутых ног, стелился под колеса; горячий полуденный воздух пел в раскрытых окнах.
– Сеня, – робко спросила Ольша, – а где тот тип?
– Паха его пристрелил, – равнодушно ответил Бисмарк. И взглянул из‑под очков на Ольшу. – А что?
Ольша втянула голову в плечи.
Притормозили у «Черноморца». Ольшино сердце замерло – ее очередь? Или решили отпустить?
Нет. Сеня заглушил двигатель и повернулся к ней.
– Сейчас ты пойдешь к себе. Успокоишь Риту, ну, и Глеба с Юрием, если встретишь. Бери все свои вещи и возвращайся. Понятно?
Они все про Ольшу знали. Где живет, друзей и прочее. Ну, конечно, профессионалы… Стоит ли удивляться?
– Зачем? – не надеясь на ответ спросила она. Но Сеня с готовностью объяснил:
– Завгородний ночью удрал. В Крым – в Ялту. Мы едем туда же. Немедленно.
«Так‑так. Одиссея продолжается.»
Ольшу провожали Енот и Паха. Ритки в домике не оказалось, но дверь была незаперта. Ольша вошла; провожатые уселись на лавочку неподалеку от входа. Енот непринужденно плел Пахе какие‑то небылицы об Антарктиде.
Она почти уже собралась, когда Енот умолк на полуслове, а спустя секунду в домик ворвалась Ритка.
– Где тебя носит? – без обиняков начала она. – Что за приколы – два дня черти‑где непонятно с кем? Я тут с ума схожу… – в голосе Ритки звучало праведное, ничем не прикрытое возмущение.
– Я еду в Ялту, – тихо сказала Ольша.
Ритка вмиг почуяла неладное.
– Кто эти двое – на лавочке? – понизив до предела голос спросила она.
Ольша промолчала. Не говорить же – инопланетяне?
– Да объясни ты, – не унималась подруга.
– Они обещали меня отпустить.
В стену деликатно постучали, занавеска отодвинулась и в щель просунулась, поблескивая очками, голова Енота.
– Время!
Ольша взяла сумку и, на секунду встретившись взглядом с Риткой, вышла.
Не успели они отойти и тридцати шагов, как из‑за домиков показался десяток парней; Глеб и Юра‑Панкрат, понятно, сию процессию возглавляли. Этого Ольша и боялась.
– Минуточку…
Еноту и Пахе преградили путь. Кое‑кого из «спасательного отряда» Ольша знала – волейболистов с НКИ, Максима Саенко, Боцмана, Вовку Наумова… Внутри что‑то оборвалось: двое из созвездия Змееносца просто не умели останавливаться. Язык прилип к гортани, Ольша хотела вмешаться, но навалившееся оцепенение сковало ее, словно смирительная рубашка.
Поправив очки, Енот кивнул Пахе. Тот мрачно достал винчестер. Два негромких выстрела, заглушенных истошным Риткиным криком; с Юры‑Панкрата и одного из волейболистов сорвало одинаковые желтые кепки с «кемелом». Ольша смертельно побледнела; но никто не падал, все продолжали стоять.
Паха наступил ногой на гильзы и спрятал свое оружие. Енот подхватил Ольшину сумку.
Ее друзей почему‑то пощадили. До сих пор валили всех неугодных направо и налево, а тут – припугнули, и все. Она никак не могла понять – почему? Не из‑за нее же?
Когда Паха двинулся прочь, Ольша заметила, что гильз на асфальте уже не было.
До машины она дошла как в тумане.

4

– Если тебе что‑нибудь нужно – скажи, мы купим.
Сеня небрежно вел машину и говорил с Ольшей; Енот читал свежий «Спорт‑экспресс». Паха по обыкновению спал.
Ольша вяло кивнула. Ее спутники были мрачны, как Черное море в бурную зимнюю ночь. За исключением всегда безмятежного Пахи.
После стрельбы по кепкам они ненадолго заскочили в свой коттедж, Енот принес откуда‑то две исполинские пиццы, а когда с ними расправились, сразу же стартовали в Ялту. Днем летать команда Бисмарка не решилась, поэтому поехали как все, по дороге. Правда, на редкость быстро, обгоняя даже прилизанные «Мерседесы» с одесскими номерами.
Неприятности начались уже на полпути к основной трассе: слева, уткнувшись смятым капотом в штабель бетонных плит, неловко приткнулась красная машина Артура. Внутри никого не было; Сеня, связавшись с каким‑то Сластом, сказал, что Артур тяжело ранен, его унес Хасан на реабилитацию. Автомобиль кто‑то повредил. Грешили, конечно, на Завгороднего и его боевиков.
С этой минуты Сеня и Енот сцепили зубы и погрузились в непонятный транс – лишь за Нечаянным к Ольше впервые обратились. А она все еще видела белое, как костюм теннисиста, лицо Юры‑Панкрата, уставившегося на ствол пахиного винчестера. Самым парадоксальным было то, что она отказывалась воспринимать эту троицу как врагов, хотя они уже убили нескольких человек – ее, Ольшиных соотечественников. И сопланетников. Наиболее неприятен ей был Паха Толстый. Скала, закрытая книга, запертая наглухо дверь, а ключ выброшен много лет назад неизвестно куда. От него веяло холодом и бездной. Иногда ей казалось, что это вообще не человек, а манипулятор Сени, бездушный и исполнительный. Толстый сделай то, Толстый убери это. Не ест, не разговаривает… Сеня с Енотом выглядели совсем обычно, как сотни и тысячи людей вокруг, если бы не их фокусы. Впрочем, это как раз неудивительно: агент не должен выделяться из толпы, иначе это мертвый агент. Закон, единый для всех планет.
– Ты что, испугалась? – спросил Сеня странно родительским тоном. С заботой, участием, что ли? Сыграть такое не всякий актер сумел бы. Ольша вопросительно уставилась на него.
– А чего вы ждали?
– Не нужно нас бояться. Мы не приносим зла людям.
Ольша зябко поежилась.
– Как же… Я видела.
Положили человек десять и бровью никто не повел. И это называется «не приносим зла!»
– Если ты имеешь в виду боевиков Завгороднего, то их мы к людям не относим. Поднявший руку на себе подобного заслуживает лишь смерти.
– А полицейские? Они что, тоже не люди?
Сеня усмехнулся:
– Можешь не продолжать. Мол, семьи у них, жены, дети, родители… Я знаю. Но полицейских‑то мы не убивали!
Он ловко добыл из‑под тонкой джинсовой рубашки знакомый пистолет с набалдашником глушителя. Все‑таки прятать оружие они были великие мастера.
– Это биопарализатор. Он не убивает, только обездвиживает на некоторое время. Полицейские около нашего домика давно очухались и, наверное, горюют у обломков своего джипа.
Сеня помолчал.
– Настоящее оружие только у Пахи.
– Этот его винчестер? – спросила Ольша.
Сеня уточнил, вновь делая непроницаемое лицо:
– Если ты имеешь в виду его пушку, то она выглядит под «снайдер», а не под истинный «винчестер».
– Какая разница! – перебила Ольша. – Стреляет что снайдер, что винчестер одинаково – насмерть!
Сеня вновь умолк.
– Послушай, девочка, – сказал он после минутного раздумья. – Ваше общество больно. А когда болезнь вцепится в организм, наступает время скальпеля. Никто не плачет, когда сталь вырезает пораженные ткани. И никто не не смеет называть хирурга убийцей.
Ольша в упор глядела на Сеню.
– Ваша хирургия больше смахивает на ампутацию.
– Нет, – Сеня покачал головой. – Ампутация делает человека инвалидом. А если мы пристрелим нескольких подонков, нескольких бандитов и убийц, обществу будет только лучше. Мы не собираемся оздоравливать все ваше общество – тут у вас такая помойка, что, боюсь, уже поздно. Но тем, кого эти уже не ограбят, не убьют, не унизят – им будет лучше.
– Круто, – констатировала Ольша. – Вселенские судьи. Но вас сюда никто не звал, между прочим, на нашу помойку.
Сеня поморщился:
– Только не говори, что мы не имеем права, и так далее. Имеем. Уничтожать тех, кто строит свое благополучие за счет других, считается долгом. Это закон всего космоса. Поэтому мы и впредь будем их уничтожать.
В голосе Сени не было злости, и это Ольша сочла главным. В чем‑то он был, пожалуй, даже прав.
– А остальные? Если у вас на пути случайно встанет совершенно посторонний человек? Как мои друзья час назад?
Сеня пожал плечами:
– Сегодня ты уже могла воочию убедиться в нашей реакции на случай. Припугнем… В крайнем случае, – он потряс парализатором, – это. Малоприятно, конечно, зато никакого ущерба. Гарантия.
Теперь задумалась Ольша. Ловко это у вас получается, господа хирурги! Но с другой стороны, эта шваль, эти молодчики с тупыми взглядами, но с тугими мускулами получают как раз то, чего заслуживают. Диалог ведется на их языке, и пусть, черт возьми, они хоть раз, хоть перед смертью узнают, каково приходится их жертвам.
Если только Сеня не врет.
Но Ольше казалось, что он говорит правду.
– Скажи, понизив голос спросила она. – А почему Паха не ест и не разговаривает?
Позади деликатно захихикал Енот, шелестя газетой. Сеня тоже усмехнулся:
– Разговаривать он не может, потому что он не человек. Ну, а питается он по‑своему.
– Не человек? – спросила Ольша с недоумением. – Неужели робот?
– Нет. Колония кристаллических микроорганизмов, дружественных нам. Точнее крохотная часть колонии. Они удерживают форму, подобную человеку, сохраняют видимость одежды, стреляют из «снайдера», но на самом деле все это, вплоть до пули, вылетающей из ствола, плоть. Они могут принять вид чего угодно – хоть куста, хоть автомобиля. Когда придет время эта часть сольется с остальной колонией. Здесь Паха всего лишь посол. Как и Хасан, кстати.
Вот они, ответы, разгадка многих тайн и нелепиц. Неуязвимость для пуль, переодевание в рекордные сроки, неведомо откуда возникающий винчестер… Или, как его там – снайдер…
Сеня обогнал колону румынских грузовиков и вновь повернулся к Ольше, в глазах которой застыл вполне закономерный вопрос.
– Ну, а мы с Енотом – обыкновенные люди. Правда, разных рас. И для нас, как и для тебя, огнестрельное оружие смертельно.
– Люди? Из созвездия Змееносца?
– Я – да, Енот – со звезды, которая имеет пока только номер в ваших астрономических каталогах. С Земли ее не видно. Это в созвездии Рыб.
– Со звезды?
– С одной из планет, конечно, – фыркнул Сеня. – Так говорят только, что со звезды. Когда ты говоришь, что ты с Украины, это не значит ведь, что ты живешь и в Киеве, и во Львове, и в Донецке?
Ольша вздохнула. Почему‑то она воспринимала это как должное – словно друзья‑иностранцы рассказывают о своей далекой Америке. Все равно ведь глупая девчонка там никогда не была и не будет, и не отличит правду от заурядных баек.
– Что же вас сюда привело?
– На Землю? Или в Коблево?
– На Землю.
Сеня пожал плечами:
– За всеми населенными планетами ведется наблюдение. Вы не исключение.
– И везде вы занимаетесь подобной… хирургией?
Сеня с уважением взглянул ни нее – совершенно непонятно почему, словно она сама дошла до некоей скрытой истины.
– Нет. Только там, где приходится вмешиваться.
– Разве у нас что‑нибудь не так? – поинтересовалась Ольша с ревностью в голосе.
– Да все у вас не так! – раздраженно стукнул по баранке Сеня. – Вы стали опасны. Природу губите, себя не щадите… А оружия сколько накопили – это ж рехнуться можно! И это притом, что треть населения голодает, а еще треть едва сводит концы с концами.
Ольша жадно слушала. Наверное, она была первой из землян, кто слушал мнение о себе со стороны.
– И ведь вместе с тем удивительно способная раса! За каких‑то шесть тысяч лет подняться из грязи, из дикости в космос. Но в то же время во многом так и остаться в грязи. Ваши ученые наощупь, по наитию постигли то, до чего нам пришлось доходить столетиями, набивая без счета шишек. Мы уже устали вам поражаться. Вы начисто убили в себе экстрасенсорику – средние века, инквизиция – и тем не менее сплошь и рядом ставите наших специалистов в тупик.
Сеня умолк. Но Ольше было мало.
– Что же заставило вас вмешаться?
Сеня, не отрываясь, глядел на дорогу. Миновали Половинки – до Николаева оставалось минут десять езды.
– Погибло два наших агента. В Коблево. Двенадцать дней назад. Как раз когда «сторож» находился в тени вашего метеоспутника, в течение всего полутора минут.
– Завгородний?
– Не лично, конечно. Но, похоже, он за этим стоит.
– А кто он? Тоже ваш? Из созвездия?
Сеня снова глянул на нее с уважением.
– Догадалась? Молодец. Нет, он не имеет отношения к нашей службе. Земля, безусловно, заинтересует любую высокоразвитую цивилизацию. Похоже, мы столкнулись с конкурентами, о которых до сих пор не подозревали. Причем ребятам пальца в рот не клади. И уступить мы не можем просто так, и на рожон не полезешь… Иди‑знай, кто они? А нам объявили войну, пока тихую: «сторожа» сковырнули, Артура пытались устранить. Короче – незавидное положение.
– Значит, Завгородний не землянин?
– Наверное. Хотя, может и землянин. Его могли завербовать.
– А почему вы решили, что он имеет отношение к смерти ваших агентов?
Сеня покосился на Енота.
– У одного из них сработал аварийный прибор для фиксации изображений. Вроде фотоаппарата, только миниатюрный. На последнем снимке Завгородний и один из его громил. За секунду до смерти.
Сеня тяжело вздохнул.
– Он был соотечественником Енота. Они готовились в одном центре…
Некоторое время слышался только шелест покрышек по асфальту, сильно сдобренному гудроном.
«Почему они мне все это рассказывают? – подумала Ольша и сама же себе ответила: – А чего им бояться? Мне и стукнуть‑то некуда. Але, это управа безпеки? Тринадцатый отдел по борьбе с нечистой силой? У меня тут инопланетяне‑разведчики. Люди – две штуки и колония кристаллических микроорганизмов – одна штука…
Заикнешься ведь – в психушку упекут. Мне даже Ритка, лучшая подруга – и та не поверит. Отец – не поверит. Не тащить же с собой Паху с винчестером в качестве доказательства?»
Прерывая ее мысли замигал тревожный красный огонек на пульте. Сама‑собой выскочила короткая трубочка антенны и зазвучала незнакомая речь. Сеня ответил на том же языке. Наверное, это был его родной язык. Ольша никогда не слышала ничего подобного.
Уже через минуту Сеня, не прекращая слушать, свернул с трассы и поехал пыльным проселком вдоль куцей полоски не то высокого кустарника, не то деревьев‑недорослей.
Голос не умолкал ни на секунду; было в нем что‑то от скороговорки темпераментного футбольного комментатора‑итальянца. Непременно итальянца – никто так не захлебывается, не глотает окончаний и не тараторит, пытаясь спрессовать информацию, как горячие жители Апеннинского сапога.
Вскоре Сеня остановил машину. Антенна втянулась в приборную доску, голос умолк. Енот распахнул дверцу, выбрался и немедленно полез в багажник. Паха помогал ему доставать содержимое – несколько небольших чемоданчиков, два ящика вина да Ольшину сумку. Сеня опустошал бардачок.
– Что случилось‑то? – спросила Ольша на всякий случай.
Сеня выгреб стопку тысячегривных банкнот толщиной с кирпич, в карман даже не лезла. Еще две таких же он отдал Еноту.
– Ищут нас, – просветил он. – Полиция, отдел по борьбе с терроризмом. Машину срисовали, надо сменить.
«Ага, – догадалась Ольша. – Эту бросят, а на шоссе кого‑нибудь тормознут. Убить не убьют, наверное, но оставят посреди дороги с разинутыми ртами, это точно.»
Но, поразмыслив, решила: нет. Не станут они этого делать. Нельзя, добытая таким образом машина очень быстро станет «горячей», ибо пострадавшие немедленно сообщат в полицию. А Сене энд компани подобная реклама ни к чему. Как они умудрятся выкрутиться Ольша даже не представляла.
Тем временем Енот с Пахой отнесли немногочисленные пожитки метров на двадцать в сторону.
– Пошли, – сказал Сеня. В руках его чернел предмет, напоминавший пульт дистанционки от видика.
Отошли к вещам; Паха уселся на ящики, Енот, скрестив руки на груди, приготовился наблюдать. Сеня открыл капот, покопался внутри и извлек черный плоский ящичек размером с дипломат. На верхней его плоскости красноречиво скалился череп с костями.
Сеня присоединился к остальным, бережно водрузив ящичек на чемоданы. Ольша нервно переминалась с ноги на ногу. Наконец на машину был направлен пульт и надавлена одна из кнопок. Сначала ничего не менялось. Потом послышался негромкий хруст и корпус «Северного ветра» стал медленно сминаться, словно его со всех сторон сдавливал гигантский пресс. Металл обшивки пошел складками, машина сворачивалась в ком, в округлый морщинистый ком, быстро уменьшаясь в размерах, словно проваливалась внутрь себя. Последними скукожились покрышки колес.
Минут через десять все было кончено: вместо машины на укатанной дороге покоился изъеденный каньонами извилистых впадинок шарик, похожий на грецкий орех, только покрупнее. Раза в два. Пульт тихонько пискнул и высветил неяркий в свете дня красный огонек. Спустя какое‑то время пульт пискнул вторично и огонек изменил цвет на зеленый.
Енот немедленно подобрал шарик и присел у одного из чемоданов. Ольша вытянула шею, вглядываясь: в чемодане в специальных нишах таких шариков насчитывалось больше десятка.
– Что возьмем? – спросил Енот, оглянувшись на Бисмарка.
– Ммм… «Оксо», пожалуй.
Енот вынул другой шарик, неотличимый от прежнего и отнес его на дорогу, закрыв предварительно чемодан.
Все повторилось в обратном порядке: шарик распух и превратился в новенький, сверкающий лаком автомобиль. Другой модели. Цвета мокрый асфальт.
Писк, красный огонек.
Ольша завороженно шагнула к этому четырехколесному диву.
– Куда! – схватил ее за локти Енот. – Спятила, что ли? Там же излучение!
Ольша вздрогнула.
– А здесь?
– Здесь экран… – пояснил Енот.
Вскоре на пульте зазеленел веселый разрешающий огонек. Енот сразу схватился за чемоданы, Паха – за ящики. Сеня взял «дипломат» с черепом и откинул крышку капота. Ольша подошла и глянула: никакого двигателя там не было. И в помине. Пустота, словно у старорежимного «Запорожца». Но двигатель не мог располагаться и сзади, как у того же «Запорожца», – Енот с Пахой как раз грузили пожитки в багажник.
А Сеня ловко закрепил «дипломат» в специальных зажимах и подсоединил единственный разъем. Черная вязь проводков терялась в недрах корпуса.
«Эта коробка, небось, и есть двигатель», – решила Ольша. Паха с Енотом уже уселись внутрь.
Земля рядом с новорожденной машиной была теплой, Ольша чувствовала это даже сквозь пластмассовые подошвы туфелек‑мыльниц.
– Прошу, пригласил Сеня, распахивая дверцу. Ольша не без удовольствия уселась: машина ей нравилась и вселяла какой‑то смутный восторг. Казалось, под искрящимся металлом дремлет тугая, но покорная водителю мощь.
Сеня взялся за руль, приборы ожили, «Оксо» едва ощутимо завибрировал и приподнялся над почвой, одновременно разворачиваясь. А потом земля рывком провалилась вниз и в кабину ворвалось неистовое солнце – до сих пор они стояли в жиденькой тени. Они уходили в неощутимую голубизну неба, оставляя под собой и проселок, и асфальтовую трассу, и близкий уже Николаев. Сеня брал курс на Крым, на Ялту. Наверное, он спешил.
– Скажи, – обратилась к нему Ольша, – а что значит «Оксо»?
Сеня, оставив руль, зевнул, прикрываясь ладонью. За него ответил Енот:
– Птица такая. Вроде орла.

5

Горы околдовывали: сплошь покрытые лесом они напоминали уснувших ежей. С высоты на них можно было глядеть бесконечно. Впрочем, «Оксо» летел совсем низко. Внизу причудливым серпантином вилась ниточка дороги.
Сеня выбрал момент, когда на коротком участке, зажатом между двумя крутыми поворотами, не оказалось ни одной машины, снизился, сел и как ни в чем не бывало покатил к Ялте. При этом он очень ловко поднырнул под троллейбусные провода, царапнув днище о макушки кипарисов. Гурзуф и Медведь‑гора уже лежали позади, вскоре проехали ботанический сад и Массандру с ее новыми многоэтажками. Впереди раскинулась Ялта – шумная многоцветная Мекка курортников‑толстосумов. О здешней дороговизне ходили легенды, но Ольша не смущалась: хирурги‑разведчики явно не испытывали недостатка в средствах. Так что, глядишь, еще и удастся кутнуть на халяву.
Город встретил их пестрыми нарядами тысяч отдыхающих, скупо разбавленных деловитыми аборигенами. Сеня уверенно обогнул автовокзал и повел машину по Киевской, словно бывал здесь сотни раз. Енот лениво пялился в окно.
– Да‑а‑а… – протянул он многозначительно.
Перед площадью Сеня свернул направо и вырулил на бывшую улицу Маркса, ныне Платановую, потом вырулил на Садовую, проехал под канаткой, мимо собора Александра Невского, и почти сразу снова свернул направо, на улицу Манагарова. «Оксо» шел в гору легко, без надрыва.
Они остановились у серой девятиэтажки времен горбачевской перестройки. Рядом возвышалась еще одна. Дорога, извиваясь, уходила вверх, взбираясь по склону горы. На следующем «витке» она проходила уже на уровне четвертого этажа. У единственного подъезда стояла пара «жигулей» и одна иномарка. Ольше показалось, что она тоже гианская (надо же, запомнила!). Чувствовался некий единый стиль, неповторимый и своеобразный – и в «Северном ветре», и в машине Артура, ныне разбитой, и в «Оксо», и в этой, цветом походившей на перезрелый лимон.
– Ага, Хасан уже тут, – с удовлетворением заметил Сеня. – Прекрасно.
Ольша вышла и сладко потянулось – тело жаждало движения. Захлопнула дверцу с видимым сожалением и погладила «Оксо» по выпуклой крыше. Идеально ровная поверхность приятно холодила руку.
– Да, замечательные у вас тачки! И что радует, при случае легко помещаются в чемодан. По нескольку штук.
Сеня серьезно кивнул:
– Мне тоже нравятся. У вас, увы, эмбриомеханика еще только зарождается как наука. Полагаю, вы быстро нас обставите, если только не передеретесь к тому времени.
Вошли в подъезд.
– Какая квартира? – спросил Енот деловито.
– Шестнадцатая. Это на четвертом.
Гудящий и скрежещущий лифт вознес их на нужный этаж. Квартира была трехкомнатная.
Их встретил высокий голубоглазый блондин – вылитый швед в представлении среднего обывателя. Первый из ЭТИХ, увиденный без очков с самого начала.
– До нэзи…
Он осекся, увидев Ольшу, и заговорил по‑русски:
– Добрый день.
Сеня и Енот обменялись с ним хитрым, с зацепом, рукопожатием, Паха сдержанно кивнул и сразу ушел в комнату. В щель Ольша углядела валяющегося на диване Хасана.
«Швед» с ходу принялся докладывать, не дожидаясь пока Сеня начнет его теребить.
– Клиент осел в гостинице «Ореанда», это недалеко, на набережной. Прибыл в девять утра.
– Чем занимался?
– Сидел в кабаке и клеился ко всем девицам напропалую. Не без успеха, должен заметить.
«Конечно, с такими бабками… Шампанского извел, поди, не один ящик… – подумала Ольша. Впрочем, одних только денег лично ей всегда было мало. Даже под шампанское.
Сеня вздохнул.
– Как здесь вообще?
«Швед» улыбнулся:
– Как у нас на Саните. Но в целом спокойно.
Паха с Хасаном тем временем спустились за вещами. Сеня представил голубоглазого:
– Ольша, это наш человек, зовут Римас. О тебе он все знает.
«Так уж и все», – фыркнула про себя Ольша.
«Швед», косивший под прибалта, с достоинством кивнул.
– Вот твоя комната, – продолжал Сеня, распахивая одну из дверей. – Напоминаю: если что‑нибудь понадобится, тут же говори.
Паха, неслышно возникший за спинами, поставил ее сумку у кровати и вышел.
Комната Ольше понравилась. Небольшая, уютная, вся завешенная коврами, толстыми, как пуховое одеяло. Обширная, на вид весьма соблазнительная кровать в углу. Огромное зеркало. Окно, выходящее как раз на склон – за стеклом величаво покачивались зеленые лапищи кипариса.
Пока Ольша устраивалась, в соседней комнате совещались. Из‑за полуоткрытой двери отчетливо доносился густой голос Римаса.
– …дважды проявлялся один фрукт по имени Сергей Затока. Кто такой – неясно. Трется среди серферов у Фороса, там какой‑то волногон в прошлом году запустили, они туда и сползлись со всего побережья. Приехал с дружком на «Полосе» зеленого цвета.
– С Завгородним встречался? – Сенин голос.
– В первый раз – нет, не застал. Отсиделся в подвальчике, знаешь, рядом с канаткой, в проулке? Внизу?
– Знаю.
– Потом снова в «Ореанду» сунулся. К этому моменту Завгородний уже основательно надрался. Затока получил дипломат и тут же уехал. Содержимое – все, что угодно, кроме металлических предметов. Полагаю, деньги.
– Куда он делся дальше?
– Вернулся к Форосу. За ним Кейси присматривает.
– Хорошо. Сегодня ничего не предпринимаем. Сходим в ресторан, развеемся. Вина тут неплохие, говорят, – Сеня чем‑то звякал все время, должно быть ключами.
«Интересно, меня возьмут?» – подумала Ольша. Хотелось бы. Ялта, лето, ресторан…
Ее взяли. Ужин вышел на славу – уютный зал, ненавязчивый тапер на крохотной сцене, потрясающая кухня. Сеня, Енот и Римас устроили форменную дегустацию: заказали все двадцать шесть сортов вин, имевшихся в ресторанчике. Кажется, Сеня с Енотом всерьез интересовались виноделием – официанта они просто запытали узкоспециальными вопросами. Тот вскоре прослезился и довольно дешево выкатил пыльную бутылку «Алеатико Партенит» тридцать какого‑то года из личных запасов.
– Запомните, господа, это вино не делают уже полвека…
Ольша по очереди танцевала со всеми; наконец она поняла, почему Енот не снимает темных очков – у него были совершенно нечеловеческие глаза. Темно‑пурпурного цвета, больше, чем у землян и вдобавок необычного разреза. Щелевидные, как у кошки, зрачки, но не вертикальные, а чуть наклонные, как буква V. Увидев это Ольша вздрогнула, и снова надела на Енота его зеркалки. Как она осмелилась их снять, и сама не поняла. Танец, наверное, сблизил. Енот не противился, только поправил прическу, скрывающую уши.
Без очков он выглядел чужим, но не отталкивающим, в облике его чувствовалась своя неповторимая гармония.
Танцевал он лучше всех – спустя полчаса Ольша и Енот сбацали такой рок‑н‑ролл, что за остальными столиками дружно зааплодировали, подвыпившая парочка в углу зала все хваталась за видеокамеру, хотя что они там наснимали в полумраке Ольша не понимала, а кто‑то даже прислал бутылку новосветовского брюта.
К полуночи все заметно захмелели – дегустация выдалась обильная, да и реликтовое вино оказалось на редкость коварным. Ольша смутно запомнила обратную дорогу. За руль сел, кажется, Римас, но сразу же, вроде бы, задремал, сунув руки в карманы.
Утром ее разбудил Сеня.
– Едем на пляж, – сообщил он. – Не забудь купальник.
Ольша заметила, что голова, несмотря на вчерашнее, удивительно ясная.
На кухне шкворчала исполинская яишница – ребята‑хирурги с удивительным спокойствием меняли изысканность ресторанов на домашнюю холостяцкую неприхотливость. Ольшу к стряпне они не привлекали, видимо из принципа. А может, и еще почему‑то.
Людные городские пляжи их не интересовали. Сеня гнал «Оксо» на юго‑запад, вдоль побережья. Дорога петляла, как напуганный муравей. Зелень, скалы, море – все это сменялось с калейдоскопической быстротой. Ухоженные ряды виноградников, свечки кипарисов, серые башенки Ласточкиного Гнезда… Ливадия, Гаспра, Мисхор, Алупка, Симеиз…
Сеня притормозил, когда взгляду открылась совершенно необычная для южного Крыма картина: прямая береговая линия. Желтоватый песок устилал длинный, добрых два километра, пляж. Горы величаво застыли в отдалении. Несмотря на достаточно спокойное море на берег обрушивались крутые метровые волны; темная синь воды цвела белопенными барашками. И стоял нескончаемый гул – это пело море, как пело оно уже миллионы лет. Каждая волна имела свой голос, вела свою партию в извечном концерте природы.
Машину они оставили прямо на обочине. Ольша справедливо решила, что украсть ее, скорее всего, непросто. И свинтить что‑нибудь типа зеркальца – тоже. Гвардия Сени, во всяком случае, нимало не беспокоилась, оставляя «Оксо» у трассы.
На бесконечной ленте пляжа группками загорали люди. Свободного места хватило бы, чтобы разместить еще не одну сотню курортников. Наверное, сюда могли добраться лишь те, кто имел собственные колеса. И деньги на бензин. Или друзей с колесами и деньгами на бензин. Вдоль пляжа тянулась пыльная дорога, там и сям торчали, как грибы‑дождевики, зачехленные автомобили. Ольша знала, что на Южный берег частный транспорт из‑за пределов Крыма не пускали уже лет восемь. Сеня объяснил, когда менял номерные знаки на «Оксо».
Почти никто не купался, зато на гребне волны скользили несколько серферов, окутанные радужным ореолом брызг и клочьями пены. Зеваки на берегу подбадривали их нестройными криками и разбойничьим свистом, но вероятно – зря, потому что море шумело громче.
Едва они ступили на желтый, как масло, явно привозной песок, Сеню окликнул стройный мускулистый парень в пестрых плавках и темных очках. Казалось, он только‑только слез с доски и сияющие в лучах солнца брызги так и остались у него на плавках.
«Их человек», – немедленно решила Ольша и не ошиблась. Звали его Кейси.
Не прошло и пяти минут как Ольша, Сеня, Римас, Енот и Кейси в компании десятка серферов и их подружек – просоленных, загорелых до синеватого блеска парней и девушек – уже хохотали, общались, пили коблевский мускат и пиво, которого Енот принес целую сумку, купались, играли в волейбол, обсуждали какие‑то внутренние, малопонятные посторонним серферовские проблемы – одним словом, вели себя как любая нормальная молодежная компания на пляже. Ольша плюнула на все земные и космические неприятности и откровенно развлекалась, тем более, что за ней немедленно стали ухаживать сразу трое аборигенов. Постепенно тусовка росла и ширилась, подходили новые люди, все больше с портвейном; то и дело кто‑нибудь хватал ярко раскрашенную пластиковую доску, бежал к морю и скользил на виду у всех вдоль пляжа. Асы демонстрировали прыжки. Народ радовался с берега. Ольшу пытались научить держаться на доске – в результате она раз пятнадцать сверзилась в воду и нахохоталась на несколько лет вперед. Потом их вызвали на состязание соседи, расположившиеся в полумиле левее. На макушке волны состоялось такое представление, что Ольша на час с небольшим забыла кто она и где она. К этому времени ветер с моря окреп и волны выросли еще на полметра, что серферов весьма обрадовало. Проигравших выявить не удалось, посему дело спрыснули очередной дозой пива.
Приближался вечер, когда Кейси и Римас обратили внимание Сени на светловолосого парня с доской в руках. Он шел, увязая в песке, со стороны Фороса.
– Это дружок Сергея Затоки, – шепнул Римас.
Сеня неторопливо и словно бы даже нехотя обернулся. Ольша, сидевшая так близко, что расслышала слова Римаса, тоже.
Енот встал и вразвалку пошел навстречу. Смуглая кожа, драные джинсы, усохшие от долгой и тяжелой жизни до шорт с бахромой внизу, и длинная, скрывающая уши шевелюра делали его похожим на завсегдатая дикого пляжа.
Увидев его незнакомец с доской замер.
– Эй, Куня! – крикнул кто‑то. – Где тебя носило весь день? Мы чуть понизовским не продули!
Тот, кого назвали Куней, настороженно попятился, потом стал бочком отступать к морю. Сеня вскочил, Енот прибавил шагу, а справа, от дороги, появился Паха, успешно скрывавшийся с самого утра.
Куня со всех ног кинулся к прибою, плашмя рухнул на доску и что есть духу погреб от берега. Енот, затормозивший у самой кромки мокрого песка, обернулся к Пахе.
– Корса‑а отра‑а! – крикнул он протяжно.
Беглец отгреб уже метров на сорок.
Паха метнул Еноту что‑то вроде короткой трости.
– Быстрее! – тихо процедил Сеня, косясь то на Енота, то на Куню. Тот уже успел встать на доску и невероятно быстро заскользил прочь, в сторону Симеиза и Ялты.
«Трость» в руках Енота раскрылась на манер веера, превратившись в незамкнутый диск‑полубублик. Не хватало сектора градусов в сорок‑сорок пять. Енот швырнул его плашмя под ноги; раскрытый веер странным образом завис в двадцати сантиметрах над мокрым песком. Под весом Енота он просел еще сантиметров на пять.
Серферы со всего пляжа давно уже стояли на ногах, превратившись в зрителей. Встала и Ольша. Римас и Кейси, ни во что не вмешиваясь, застыли поодаль.
Енот, являя собой нечто среднее между серфером и скейтбордером, несся над волнами. Пенные макушки хлестали веер, рассыпаясь светлыми брызгами, отчего он плясал под ступнями Енота, словно норовистый конь.
– Ч‑черт! – тихо ругнулся Римас. Ольша перехватила его взгляд – вдали стоял человек с видеокамерой и снимал погоню на пленку. Наверняка с самого ее начала. Секундой позже его заметил и Сеня, и пронзительно свистнул.
Человек с камерой прекратил съемку и кинулся наутек. Сеня, Паха и Енот, заскользивший наперерез к берегу (видимо, камера была важнее сбежавшего Куни) попытались догнать его, но тщетно: невдалеке стояла зеленая «Полоса», машина, как известно, мощная и быстроходная. Человек с камерой молниеносно прыгнул за руль и был таков. Благополучно удравшего Куню вместе с доской он подобрал спустя пару минут у всех на виду.
Лица у Сени и Енота стали непроницаемыми (у Пахи оно другим не бывало). Компания серферов как‑то вдруг сразу вытянулась полукольцом, медленно надвигаясь.
– Что вы с ними не поделили, ребята? – не без угрозы прозвучал первый вопрос.
Первый и последний. Других не возникло – Паха мрачно достал винчестер. Хруст затвора имел свойство мгновенно отрезвлять.
Сеня взял Ольшу за руку, Енот подхватил одежду и опустевшие сумки. Ни на Римаса, ни на Кейси никто даже не глянул, видимо им незачем было раскрываться.
Ольша обернулась и беспомощно глянула на загорелую пеструю толпу. Так и не удалось стать частью ее. А хотелось.
Еще издали стало заметно, что «Оксо» изуродован до неузнаваемости. Стекла и фары, правда, лишь покрылись мелкой сетью трещин, но уцелели, зато по корпусу словно кувалдами молотили. И шины изрезали в клочья.
– Так! Замечательно… – процедил Сеня. – Минут на двадцать, не меньше. Теперь их точно не догнать.
Спешить хирурги сразу перестали. Вообще, даже совершив ошибку Сеня с Енотом никогда не злились и не сетовали. Старались исправить по возможности быстрее и прилагали к этому все силы.
Увечную дверцу совместными усилиями удалось немного приоткрыть, вернее приподнять. Внутрь просочился Паха, сделавшись плоским, как доска. Он тронул что‑то на пульте и поспешно покинул машину.
Раненая «Оксо» ожила. Мутными пленками «потекли» стекла, с покрышек лохмотьями начала отваливаться поврежденная резина, захрустел, выпрямляясь, металл. Вмятины пропадали. Автомобиль восстанавливался на глазах.
– Что это Паха там сотворил? – буднично спросила Ольша. Удивление на этот раз не пришло.
Сеня пояснил:
– Задействовал программу машинной регенерации…
Вот так. Машинная регенерация. Будто у ящерицы: оттоптали хвост, да и хрен с ним. Новый вырастет.
Ольша вздохнула. Ведь на самом деле перед ней стояла воплощенная смерть всех станций техобслуживания. В виде кнопки на панели управления и какой‑нибудь крохотной коробочки в недрах инопланетного автомобиля.
Сеня не ошибся со временем: спустя двадцать две минуты «Оксо» вновь стал как новенький.
– Поехали…
Невзирая на кажущееся спокойствие и невозмутимость, настроение у хирургов было на редкость отвратительное.
– Скажи, Сеня, – спросила Ольша, глядя прямо в бисмарковы очки, – почему из «ореха» машина вырастает целиком за десять минут, а регенерирует вдвое медленнее?
Сеня помолчал, потом буркнул:
– Это к Еноту. Он спец…
– Программы разные, – вздохнул Енот. Наверное, он не мог взять в толк, как можно не знать таких простых вещей. – Разный уровень сложности: или расти по готовой программе с форсажерами, или отслеживать повреждения и заново создавать программу. Да и энергии на регенерацию раз в семь больше уходит…
Ольша вздохнула. Эмбриомеханика… Слово какое‑то неживое.
Зеленую «Полосу» по дороге они так и не нагнали. Что, собственно и ожидалось.
В Ялту въехали уже затемно. Ночное небо атаковали мириады огней по всему побережью, тьма висела только сверху, над горами, а в городе потоки электрического света захлестывали каждую улицу.
– К «Ореанде»? – спросил Енот. Сеня кивнул.
«Оксо» свернул на улицу Гоголя и покатил вдоль канала, куда люди упрятали шуструю горную речушку Учансу.
Они припарковались на стоянке между «Фордом‑Венера» и низенькой пальмой у тротуара. Пальма очень походила на детскую игрушку.
– Толстый! Проверь номер и ресторан. Потом возвращайся.
Ольше Сенин приказ напомнил школьные задачки по программированию. «Взять шар из полосатой урны…»
Паха безмолвно ушел к шикарному порталу, по пути «переодевшись» в денди‑стилягу, вплоть до хризантемы в петлице. Швейцар в дверях поклонился ему словно арабскому шейху, набитому нефтедолларами. Ольша хихикнула: если Паха сотворил кредитку из собственной ткани, швейцар останется в дураках, ибо Паха тканями не разбрасывался, даже гильзы после пальбы втягивал в себя.
Вернулся он очень быстро. Покачал головой – мол, нет нигде.
Енот тронул машину. Эмоции они с Сеней сдерживали.
Площадку перед домом на Манагарова освещал старинный фонарь на металлическом столбе а‑ля Лондон, девятнадцатый век. Только не газовый, а электрический. И яркий, словно галогенная фара.
Едва они покинули «Оксо», не успев даже опустить двери, сбоку, из‑за деревьев, кто‑то прокричал:
– Руки! Вы окружены. Стреляем без…
– Фонарь! – шепнул Сеня. Паха мрачно достал винчестер. Тихое «Пок!» вместо обычного «Ду‑дут!» утонуло в грохоте трех выстрелов из огнестрелки. Фонарь брызнул осколками матового стекла и сразу навалилась полутьма, едва рассеиваемая светом в нескольких окнах.
Ольшу мгновенно и бережно уложили на асфальт. «Не шевелись», – прошептала ей на ухо смутная тень голосом Сени и исчезла. Словно по волшебству. Только что была рядом, а в следующую секунду уже никого не осталось.
«Пок, пок», – раздалось справа. Потом глухо и очень громко заговорили земные пистолеты. Шум драки, ругательства (тоже земные), и вдруг – тишина. Долго‑долго. Еще шум драки, и снова тишина. На этот раз насовсем.
Голову от асфальта Ольша еще долго не решалась оторвать. Наконец, осмелилась, подняла и увидела торопливо идущих от соседней девятиэтажки Сеню и Енота. С другой стороны приближался Паха.
Сеня поставил ее на ноги, словно весила она не больше плюшевого медведя. Потянулся к своим очкам, поправил. Два зеркальца отражали испуганную Ольшу.
– Кто это был?
Сеня вздохнул:
– Поехали… Не бойся, все уже в порядке.
«Оксо» так и стоял с поднятыми дверьми и сейчас очень напоминал птицу, воздевшую на взлете крылья.
Ольша подумала, что дела у хирургов неожиданно усложнились. Наркоз перестал действовать и пациент опасно зашевелился.
Ночевали они в гостинице «Южная» напротив морвокзала.

6

Утром Сеня с Енотом получили по связи взбучку и выглядели соответственно. Заказали завтрак прямо в номер (Ольше, живущей в одноместном за стеной – тоже) и безрадостно поглощали «Пино Гри Ай‑Даниль», купленный в вестибюле.
Часам к десяти явился Хасан. Если он и сообщил нечто новое, он прибег к чему‑то иному, нежели речь. Сеня с Енотом сразу оживились, допили «Пино Гри» и велели Ольше собираться «гулять на набережной».
Паха с Хасаном тут же удалились. Минут через пять спустились и они втроем. На этот раз Сеня решил пешком, да и ходьбы‑то до набережной было всего около минуты.
Едва они показались из вестибюля, невесть откуда появился полицейский из отдела регулировки движения. Пришлось задержаться. Ольша заметила, что Енот втихомолку взялся за парализатор. Вряд ли это предвещало что‑либо хорошее.
– Простите, господа, не вам ли принадлежит во‑он та машина, хэтчбек, темно‑серого цвета?
Сеня, сохраняя каменное лицо, согласился:
– Да, это моя машина.
– Прекрасная модель! Как, кстати, называется? Что‑то не припомню такой, хотя регулярно просматриваю европейские, американские и японские каталоги.
– «Кондор Кордильера», – без запинки ответил Сеня. – Мне тоже очень нравится.
Ольша еле сдержала улыбку. Ведь «Оксо» действительно был птицей «вроде орла».
– Первый раз слышу! Чья сборка?
– Южноамериканская. Перу. Дочернее предприятие австралийской фирмы «Бас‑роллс». Экзотика, знаете ли… А что не так, офицер? Страховка…
– Видите ли, – перебил полис, – вчера эту машину, сильно поврежденную, видели недалеко от Фороса…
Сеня очень натурально рассмеялся:
– Что вы! Моя в полном порядке, можете взглянуть, – он приглашающе повел рукой.
Енот предупредительно придержал Ольшу за локоть.
– Стой на месте… он сам разберется.
«Не сомневаюсь», – мысленно фыркнула Ольша.
Полицейский некоторое время бродил подле «Оксо», взирая на нее то с одно стороны, то с другой, потом долго пялился в бумаги, слушая объяснения Сени, и, козырнув напоследок, величаво удалился.
– Болван, – констатировал Сеня, вернувшись. – Однако, оперативно работают, этого не отнимешь. Хорошо, что вчера номера сменить не поленились…
Ольша покачала головой, глядя на Сеню: «не поленились»! Да там всего‑то и делов, что нажать кнопку на пульте. Точнее, несколько: набрать на компе команду и ввести данные. Вот шланги!
Енот вздохнул:
– Ладно, потопали…
Свернули направо. Сеня мельком глянул на вывеску с многообещающей надписью «Таверна» и твердо направился мимо. На набережную они попали, миновав гостиницу «Крым», дом моряка и крохотный чуть выгнутый мостик с ажурными зелеными перилами. Перед памятником Ленину трюкачила пацанва на скейтах. Позади Ленина синел щедро сдобренный медным купоросом бассейн; казалось, что вождь большевиков только что вынырнул и взошел на гранитный пьедестал, потому что сам памятник весь был покрыт зеленоватым налетом. Время никого не щадило. Убирать Ленина, похоже, никто не собирался.
«И правильно, – решила Ольша. – Пусть себе стоит. Мешает он, что ли? В конце концов он тоже история. Я вот даже не помню имени последнего русского царя. Не то Николай, не то Александр, не то второй, не то третий – вовек не вспомнить. Может, и знала бы, не смети мятежный октябрь всех героев прошлого с постаментов.
Море синело слева неподдельной (некупоросной) краской. Набережная кишела гуляющими, торговцами, фотографами, попрошайками, лотошниками… Глаз ловил беспрерывное движение. Пальмы, ели и кипарисы шелестели о чем‑то своем, растительном. Надувные куклы и звери фотографов ярчайшими кляксами пестрели на фоне серого асфальта, размягченного неистовым ялтинским солнцем. Громадный, сверкающий белизной лайнер являл взору необъятный, в оспинах иллюминаторов, бок.
Чуть дальше расположились художники, оккупировав все лавочки. Похоже, проходила какая‑то выставка. Вдалеке кто‑то гнусно орал под гитару, зеваки ошибочно принимали эти немилосердные вопли за пение. Поглазеть на выставку решили попозже и свернули в «Штурман». Там подавали двенадцать сортов мороженного. Ольша наугад заказала три. Енот не сводил глаз (точнее очков) со входа. Удивительно, но Сеня с Енотом не стали пить – обыкновенно они не упускали случая попробовать что‑нибудь им еще незнакомое.
– Помнится, за «русалкой» пивная была, «Парус», – вздохнул Сеня мечтательно. – Бармен сидел еще такой пузатый… не помню как звали. Жонглер, ей богу, бокалы так и него и порхали… В девяностом, кажется…
Ольша в девяностом еще в школу бегала. Бантики, фартушек белый. И – уже сережки, предмет особой гордости.
После «Штурмана» спустились в подвальчик, похожий на подземелья рыцарского замка. Внутри прятались два крохотных зала. Енот с порога вслушался в музыку.
– Здорово, – прошептал он. – Что это?
– Пинк Флойд, – Ольша села за столик. – Семьдесят пятый год. «Wish you were here», самоеначало.
Енот завороженно внимая магическому действу английской четверки, скорбящей по Сиду Баррету, опустился на стул.
Пришел Сеня с заказом.
– В их мире подобная музыка в большом почете, – пояснил он Ольше. – Кстати, может ты не знаешь: Енот слышит гораздо лучше нас с тобой. И в более широком спектре.
Ольша глядела ему в очки.
– А у вас что в почете?
Сеня усмехнулся:
– Все понемножку. Пожалуй, нечто вроде вашего кантри, только потяжелее – это наиболее популярно. Вроде «Криденса» или «Зет Зет Топ». Ритм плюс мелодия. Стравинского у нас вряд ли оценили бы. Хотя я лично очень люблю ваш «Дип Перпл» и «Металлику».
«Перпл» и «Металлику» только ленивый не любит», – подумала Ольша и покосилась на Енота – тот даже дышать перестал.
– Надо будет подарить ему компакт, – решила она. – Хотя, найдете ли на чем прослушать?
Сеня покачал головой:
– Не стоит… В архиве наверняка есть.
Ольша глянула на него с уважением. Если архив инопланетной разведки содержит «Флойд», «Перпл» и «Криденс», значит они не просто балбесы с рефлексами зеленых беретов. Значит они готовы не просто размахивать скальпелем, но и попытаться понять нас. Понять!
Потому что резать может и обезьяна, а понять – лишь Человек.
Но разве может Человек убить другого человека, даже если тот – негодяй? Кто ответит? Кто вразумит?
Ольша сжала кулаки. Эти двое и, наверное, их соотечественники на двух планетах решили вопрос в пользу скальпеля, раз и навсегда. Ольша еще не решила – для себя. И еще она радовалась, что оказалась среди тех, кого хирурги пытаются понять, а не сразу из винчестера…
Значит, операция имеет шанс пройти успешно.
Полдень лежал на остроконечных маковках кипарисов. Очень не хотелось из прохлады подвальчика выходить на душную свободу летнего дня. Однако Сеня с Енотом неумолимо влекли к известной лишь им цели.
Народу на набережной поубавилось. В тень, наверное попрятались, в кофейни. Лишь фотографы стоически торчали под своими цветастыми зонтиками, терпеливые, словно пауки в сетях. Каждый норовил нацелиться в Ольшу заморским объективом.
Прошли мимо художников; Завгороднего Ольша увидела только после того, как Сеня легонько двинул ее локтем.
– Гляди! Он?
– Он…
«Будто и сам не знаешь…» – подумала.
– Подойди, поздоровайся, – велел Сеня. – Поговори. Хотя бы полминуты.
Ольша на миг растерялась. Сеня и Енот шмыгнули в стороны, будто в воздухе растаяли.
Завгородний фланировал чуть впереди двоих громил. Ни шагу он не ступал без охраны – Ольша еще в Коблево это заметила.
Ну что же, задержать, так задержать. Вскинула голову, заставила себя улыбнуться, хотя и без особого энтузиазма.
Завгородний ее узнал, расцвел, руки растопырил, даже его бульдоги от неожиданности дернулись.
– Ба! Старая знакомая!
– Здравствуй, Боря!
Ольша говорила нараспев, чтоб потянуть время.
Завгородний продолжал цвести:
– Ты какими судьбами в Ялте?
Ольша неопределенно пожала плечами:
– Да вот, занесло… Ветер попутный.
Завгородний оценивающе взглянул на ее наряд. Несмотря на некоторую эфемерность (летний ведь), он стоил Сене немеряных баксов в валютном отделе гостиничного шопа. Ольша выглядела как удравшая из дому дочь миллиардера, прихватившая с собой кредитную карточку папаши.
Краем глаза Ольша заметила, что Сеня и Енот положили двоих телохранителей, следовавших несколько в отдалении. Как Римас с напарником кладут еще двоих совсем уж в отдалении, не заметил бы с ее места и Аргус, даже будь у него подзорная труба: дело происходило за углом, на Черноморском переулке, выходящем на набережную.
– Может… – начал было Завгородний, но тут громилы за его спиной рухнули навзничь, не издав ни звука, а их босса аккуратно взяли под локотки возникшие прямо из асфальта Паха с Хасаном.
Упаковали его в секунду.
Тут на грех себе показались двое полицейских. Оба растерянно потянулись за оружием.
Хасан покрепче ухватил Завгороднего и повел его в сторону, Паха мрачно достал винчестер.
«Пок!» – так говорило его ружье, когда Паха не хотел никого пугать, а старался, напротив, действовать потише и по возможности незаметнее.
Пистолет одного полиса вышибло из рук; второй, повинуясь жесту Пахи, сам бросил свой на землю.
Из переулка задним ходом вынырнула машина; Хасан втолкнул Завгороднего в салон и нырнул следом. За рулем сидел, вроде бы, Римас.
Ольшу дернули за руку – это оказался Сеня.
– Шевелись!
Прямо на набережной стояла еще машина. Ее появление Ольша прозевала напрочь. Енот держал ногу на акселераторе и рванул с места едва Сеня захлопнул дверцу. Дороги Енот не разбирал: набережная, лавочка, клумба, кусты – все ныряло под капот, под днище. Потом колеса коснулись асфальта; Ольша отстраненно глядела в окно. Улица Екатерининская, памятник Лесе Украинке, дом‑музей с шикарным резным балконом… Леся осталась слева. Улица Кирова, поворот.
– Цвет! – нервно напомнил Сеня. Енот кивнул.
Капот, до сих пор отчетливо белевший за лобовым стеклом, вдруг налился красным, словно застеснялся. Енот обращался с компом со сверхъестественной скоростью.
Минут сорок они катались по городу без определенной системы. «Наверное, обрубают хвосты», – решила Ольша. О Пахе спрашивать она не стала. Уж этому уйти от полиции проще простого: свернул за угол, обернулся собакой, скажем, или стаей воробьев, и тю‑тю. Или того проще – в воду, и поминай как звали. Дышать ему, вроде бы, не обязательно.
В гостиницу они вошли со служебного входа, отсидевшись с часок в «Чарде». Швейцар, попивавший кофе на страже, при виде крупной купюры подобострастно заулыбался. Купюра перекочевала в его карман. Отныне здесь никогда не проходили двое молодых людей в темных очках и девушка в потрясающем наряде.
– Переоденься и приходи к нам, – сказал Сеня, отпирая номера.
Он дождался Ольшу в коридоре, скользнул в ее комнату и закатил что‑то размером с горошину под кровать. Потом вышел и запер дверь.
Паха валялся на кушетке, напоминая как всегда мумию. Енот разговаривал по‑гиански с кем‑то прячущимся в дипломате. Сеня стал рядом, чуть повернув стол; теперь Ольша видела в зеркале отражение внутренностей того, что внешне выглядело как обычный дипломат. Почти всю стоящую вертикально крышку занимал плоский экран. На экране наличествовало лицо пожилого мужчины с печатью начальственности на лице. Одежду его было не рассмотреть.
«Небось, их шеф, – подумала Ольша и налила себе вина из стоящей на столе початой бутылки. – Вещает из поднебесья. Со спутника, например…»
Взглянула на этикетку, прежде чем пригубить: десертное, «Золотое поле».
Любят эти монстры хорошие вина, трам‑тарарам!
Монстры, то бишь Сеня с Енотом, смиренно внимали начальству. Вероятно, их снова ругали.
Наконец начальство угомонилось и лже‑дипломат был закрыт.
– Фу! – вздохнул Сеня и немедленно потянулся за бутылкой. Темно‑рубиновая жидкость полилась в хрустальные фужеры, подводя черту под незапланированной одиссеей Ольши.
Сеня с Енотом расслаблялись. Сделал, как говорится, дело…
Ближе к вечеру передавали местные новости по каналу «Южный Крым». Енот заранее включил телевизор. Обещали сногсшибательный репортаж взошедшей недавно звезды тележурналистики Сергея Градового. Здесь он успел снискать популярность, какая и не снилась в свое время Политковскому. А сногсшибательный репортаж не мог не иметь отношения к сегодняшним событиям на набережной.
Ольша равнодушно ждала, удобно устроившись в кресле и слушая вполуха Сеню с Енотом. Те болтали на винные темы, планируя, что они здесь закупят, чтоб увезти «к себе».
Ее обещали отпустить как только поймают Завгороднего. Вроде бы, теперь пора. Она ждала, не решаясь напомнить о себе. Бормотание телевизора пролетало мимо сознания.
Вдруг Сеня с Енотом умолкли на полуслове. Ольша уставилась на экран.
Крупный план: вид Ялты с гор. Солнце, море, зелень.
Хорошо поставленный голос:
«…кого только не увидишь у нас в Крыму. Стекаются отовсюду, были бы деньги.»
Ряд лотков с трех‑четырехзначными ценами. Лениво‑наглые лоточники в фирме, беспрестанно жующие какой‑нибудь «Орбит» или «Стиморол».
«Приходят…»
Экзотического вида ребята – хайрастые, с гитарами и пухлыми рюкзаками – бредут вдоль дороги.
«Прибывают морем…»
Теплоход у причала. Чайки. Флаг треплется на ветру.
«Приезжают… кто на чем.»
Троллейбус из Симферополя. Двери с шипением открываются, выходит разномастный народ с поклажей и без; на заднем плане мелькает шикарный «Мерс», камера несколько секунд провожает его.
«А иногда даже прилетают.»
Ольша чуть не выпала из кресла.
«Оксо» над дорогой. Парит; сзади почти невидимое в свете дня пламя. Колеса горизонтально под днищем. Вот «Оксо» заваливается набок, ныряет под троллейбусные провода, колеса становятся как положено и касаются покрытия дороги.
«Те, кто прибыл в Ялту таким непривычным способом свое появление не афишировали.»
Пустынная дорога, «Оксо» долго катит в одиночестве.
«Наверное, им есть что скрывать.»
Крупным планом – Сеня с Енотом. Оба в зеркальных очках, похожи не то на легкомысленно одетых дипломатов, не то на контрразведчиков из приключенческого фильма.
Невозмутимый Паха, смахивающий на манекен. Полностью неподвижный, хотя хорошо видно, что вокруг него вьются несколько пчел.
Смеющаяся Ольша – ее сняли вчера на пляже.
Сеня тихо выругался по‑гиански. Ольша ни слова не поняла, но интонацию вполне уловила. Да, от такой рекламы добра не жди…
«Сия симпатичная команда весьма небезразлична к еще одному гостю Ялты. Тоже не особо желанному.»
Завгородний крупным планом.
«Завгородний Борис Александрович, 1952 года рождения, гражданин России, житель города Волгограда. Замешан в громком деле двухгодичной давности, связанном с торговлей редкоземельными металлами, а также в ряде более мелких махинаций. Благополучно скрывается от правоохранительных органов уже несколько лет.»
«А это… – камера скользит по лицам громил‑телохранителей, – это его руки. Точнее, кулаки. Железные кулаки.»
Набережная, прогуливающийся народ.
«Но вернемся к более симпатичной команде.»
Сеня, Енот и Ольша. Гуляют. В толпе мелькает лицо Пахи, с ним рядом – Хасан, но на Хасана оператор внимания не обращает. Это снято уже сегодня. Незадолго до того, как взяли Завгороднего.
«Никто из них не числится в розыске ни в нашей, ни в какой‑либо из соседних стран. Личности их установить пока не удалось. Однако, это лихие ребята.»
Сеня кладет громилу Завгороднего. Ловко, почти без движений. Енот стреляет из парализатора, кто‑то падает.
Енот на лету ловит «трость», раскрывает ее «веером» и мчит сначала над песком, потом над водой.
Паха прямо из тела достает винчестер и стреляет в полицейского. Точнее, в его пистолет. Рука полицейского дергается, самого его разворачивает, пистолет, лязгая, прыгает по асфальту.
«Это не монтаж и не спецэффекты. Все снималось на обычную видеокамеру за один раз.»
Замедленный повтор: «веер» падает и замирает над песком, повиснув в воздухе. Без всякой опоры. Енот прыгает на него, отталкивается и скользит к морю.
Паха тянется к боку. Посреди ладони его набухает бугорок – рукоятка винчестера. Из локтя другой руки и прямо из футболки тянутся, текут два потока податливой плоти, сливаясь в один. Хорошо видно, где футболка меняет цвет и становится винчестером. Все это стыкуется с рукояткой, течет, пока не отделяется от тела. Выстрел. Вылетевшая гильза отскакивает к Пахе, касается правой руки и впитывается кожей, не оставив ни малейшего следа.
Паха у гостиницы «Ореанда». В хорошо сшитой паре и стильных «саламандровских» штиблетах. Вдруг вся его одежда начинает оплывать и в несколько секунд превращается в брюки, футболку и кеды.
«Они дерзки и отважны. Полиции совершенно не боятся.»
Сцена на набережной. Охрана перебита, Завгороднего, заломив руки за спину, уводит Хасан, обезоруженные полицейские хмуро взирают перед собой.
«Трое из „железных кулаков“ убиты на месте. Один скончался по дороге в больницу. Один полицейский отделался вывихом кисти, второй не пострадал вовсе. Замечу, что несмотря на стрельбу, не пострадали и случайные свидетели.»
Летящая над тротуаром машина, сигающая через кусты и лавочки, словно скаковая лошадь. Колеса под днищем. Это не «Оксо», это та, на которой они кружили по городу, еще белая.
– Двумя камерами снимали, – угрюмо заметил Енот. Сеня молчал.
«Кстати, об их машинах. Вот одна из них.»
«Оксо» перед гостиницей «Южная».
«Если поверите мне на слово: вчера она подверглась нападению банды хаммеров в районе Фороса. Стекла, как ни странно, не поддались. Зато остальное…»
«Оксо» вчера. Вид плачевный. Номерной знак крупным планом.
«А это она же сегодня утром.»
«Оксо» в добром здравии. Номерной знак, не имеющий ничего общего со вчерашним.
«Она же вчера вечером…»
«Оксо» на стоянке у «Ореанды». Паха удаляется. Видно, что машина цела. Номер вчерашний.
«Кстати, так и не удалось узнать, что это за автомобиль. Ни один каталог не дает ответа, а наш эксперт просто озадачен. Такое впечатление, что на старушке‑Земле его не делали. Ау, может кто подскажет?»
«Эк он ловко на межпланетные темы свернул!» – подумала Ольша.
«А вот еще один.»
Машина Римаса, оранжево‑желтая, словно впитавшая летнее солнце.
«И еще.»
«Северный ветер», на котором сегодня увезли Завгороднего.
«Эти автомобили тоже не значатся в каталогах. Не встречались ранее и подобные товарные знаки.»
Крупным планом – птица на «Оксо», потом два переплетенных символа на «Ветре» и машине Римаса.
«Добавлю еще кое‑что, продолжал вещать голос. – Позавчера утром в зоне отдыха Коблево (это между Одессой и Николаевом) полиция и служба безопасности пытались арестовать четырех человек по подозрению в совершенном накануне убийстве с применением огнестрельного оружия. Девушку и трех парней. Им удалось скрыться на иномарке неустановленной модели. Убитый, а также трое без вести пропавших по странному стечению обстоятельств оказались жителями Волгограда и области и в Коблево прибыли вместе с Завгородним. Днем позже найден труп еще одного волгоградца из охраны Завгороднего. Смерть наступила в результате выстрела из крупнокалиберного ружья незадолго до полудня того самого дня, когда таинственные обладатели странных автомобилей покинули Коблево.
Полиция, совершавшая арест подверглась действию оружия, не имеющего земных аналогов. Справедливости ради стоит отметить, что жизнь и здоровье полицейских не ставилась под угрозу – все уцелели, несколько часов пробыв в полной неподвижности. Зато служебной машине досталось сполна.»
Черно‑белая картинка: фотография разгромленного Пахой джипа.
«Из Коблево они исчезли около часа дня. В Ялте объявились уже в три двенадцать. Неплохо для расстояния в полтыщи километров. По‑моему, за два с небольшим часа преодолеть его можно единственным способом: вот так:»
«Оксо» в небе. Полет его стремителен и неудержим.
«Наверное, они люди, – вел дальше голос, – во всяком случае ничто человеческое им не чуждо…»
Кадр: Сеня покупает вино в гостинице.
Енот с Ольшей танцуют. Здорово танцуют. И снято здорово: полумрак, цветные блики.
– Это те, за угловым столиком, с камерой! – черным голосом сказал Енот. Ольшу даже передернуло.
«Почему‑то они прячут лица.»
Несколько кадров подряд:
Сеня в очках.
Енот в очках.
Римас в очках.
Снова Сеня, но уже вечером, в полутьме.
Енот.
Ольша.
Енот.
«Впрочем, однажды нам удалось заглянуть под очки. И увидеть, что там прячут.»
Замедленная съемка: Ольша и Енот танцуют что‑то явно блюзовое. Рука Ольши тянется к лицу Енота, берет за дужку очки и плавно снимает их. Рывком укрупняется план, освещение улучшается.
Снимая очки, Ольша задела длинные пряди волос Енота, сама не заметив этого. Хорошо видно открывшееся ухо Енота – остроконечное, а не закругленное, как у землян или Сени. Енот машинально прячет его под прической. Теперь акцент переносится на его глаза. Красноватые, огромные, с наклонными щелевидными зрачками.
Рука Ольши возвращает очки на место и опускается Еноту на плечо. Танец продолжается.
Многозначительная пауза.
Панорама Ялты.
«Понятия не имею, чем завершится эта история, поскольку в дело вступили работники службы безопасности. Но на вашем месте, господа телезрители, даже если вы и не верите в летающие тарелки, и межзвездную экспансию, и прочую чушь, повстречав этих ребят…
Снова лица Сени, Енота, Ольши и Пахи.
…я бы спросил у них: «Откуда вы?»
Последние кадры репортажа растаяли на телеэкране, канал давно уже разразился рекламой, а Ольша все пялилась на светящийся прямоугольник. В ушах звучал чуть хрипловатый голос Сергея Градового.
– Это Затока с дружком, – угрюмо сказал Сеня. – Они журналисты, оказывается. Бог мой, я же предупреждал – это великая раса!
Ольша взглянула на него с сочувствием.
– Да. Засветили вас талантливо.
Енот уже общался с раскрытым «дипломатом». Спустя минуту Паха встал, превратился в… Ритку, точно скопировав одежду Ольши, и вышел из номера. Ольша подняла брови.
Сеня выглянул в окно сквозь занавесь.
– Дьявол! – сказал он и взялся за парализатор. Наверное, внизу творилось что‑то нехорошее.
Ольша встала и приблизилась к светлому проему окна. На стоянке у «Оксо», совершенно не кроясь, стояли несколько типов в штатском, все как на подбор плечистые и крепкие.
Сеня вышел на балкон, прямо у них на виду выдавил стекло в номере Ольши, проник внутрь и вынес ее вещи. Типы внизу забеспокоились, не обращая внимания на приближающуюся Ритку, то бишь Паху.
Спустя минуту (а может, и меньше – Ольше казалось, что все происходит на удивление медленно) у балкона завис «Оксо». В дверце и стекле зияли быстро затягивающиеся пулевые отверстия. Вещи как попало побросали в салон. Енот подсадил Ольшу и влез следом. Последним сел взъерошенный Сеня. Он уже захлопывал дверцу, когда в дверь номера громко и требовательно постучали.
– Жми! – скомандовал он. «Оксо» стремительно вгрызся в прогретый летом воздух. Вдалеке урчали вертолетные двигатели.
Но летающая машина оставила их безнадежно позади.
– До свидания, Ялта! – прошептала Ольша с непонятным сожалением. Внизу умопомрачительно синело море.
– Знаешь, Сеня, – серьезно протянул Енот. – А мы ведь не заплатили по счету в гостинице…

6,81

Ольшу высадили в Николаеве. На пустынной улочке недалеко от центра.
– Уж извини, до дому придется добираться самой.
Ольша кивнула.
– На вот… – Енот порылся в объемистом бардачке и выгреб толстенную пачку тысячегривнок.
Сеня пошарил в дипломате и добавил столько же.
– Мы все равно уходим… Купишь себе что‑нибудь. Не бойся, кстати, они настоящие.
Ольша как попало свалила деньги в сумку, взглянула на часы, потом – по сторонам.
– Извини, что пришлось тебя… гм… задержать. Ты нам очень помогла. Кстати, Завгородний, похоже, совсем невиновен в смерти наших. Просто волею случая оказался рядом. А спутника‑сторожа сбил шальной метеорит. Представляешь, угодил в единственное уязвимое место и под нужным углом. Вероятность – один к пятнадцати миллиардам. В ближайший галактический год такого больше не случится. Но все равно, спасибо тебе.
Даже не верилось, что придется расстаться с этими ребятами. Похожими на ее друзей, и непохожими. Добрыми и безжалостными.
– Вы… к себе? Домой?
Сеня пожал плечами:
– Сначала на базу. За головомойкой. Тысяча чертей, нигде мы так не проваливались!
– Не зарежьте Землю, хирурги, – попросила Ольша серьезно.
– Постараемся, – пообещал он и вздохнул.
– Ну, давай лапу…
Ладонь Ольше легонько сжали – сначала Енот, потом Сеня, а потом (к несказанному удивлению Ольши) и Паха. Рука у него была горячая и чуть‑чуть влажная. На лице сохранялась все та же непрошибаемость. Пожав руку, он показал Ольше раскрытую ладонь, ставшую матовой, как экран «Ноутбука». Под «кожей» медленно возникали буквы, складываясь в короткое предложение:
«Ты очень привлекательная самка своего вида.»
Ольша смутилась, Сеня с Енотом заржали на всю улицу. Паха невозмутимо «погасил» надпись и вернулся в машину.
– Эй, Толстый! Когда‑нибудь я научу тебя делать комплименты гуманоидам, – пообещал Енот, усаживаясь за руль. Ольше он сделал ручкой.
Сеня задержался, заглядывая ей в глаза. На секунду показалось, что сейчас он ее поцелует. Но Сеня только снял очки и протянул ей.
– Возьми. На память.
Ольша приняла подарок обеими руками. Взгляды их встретились.
– Я еще увижу тебя?
Сеня усмехнулся:
– Однажды ты уже задавала этот вопрос.
Он резко повернулся и шагнул к машине. Сухо клацнула дверца, опускаясь на место.
«Оксо», подобрав колеса под днище, круто ушел в зенит. Ольша провожала его глазами, пока темную точку не поглотило небо. Осталась лишь самая обычная улочка, каких в Николаеве десятки. Чудеса закончились, вернулась обыденная серость, но остались еще воспоминания и неожиданное ощущение минувшего праздника.
Вздохнула. Надела подаренные очки.
Сеня, Сеня, разведчик‑гианец. Растворился, исчез из ее жизни, как предутренний сон.
«А ведь ему бы очень пошел белый халат», – подумала Ольша, подхватила сумку и зашагала домой, зная наверняка, что ее путь гораздо короче, чем у троицы там, наверху.